WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

«Литературно-художественный и общественно-политический ежемесячный журнал ВЫХОДИТ С МАРТА 1922 ГОДА Г л а в н ы й р е д а к т о р: М. Н. ЩУКИН Р е д а к ц и о н н а я к о л л е г и ...»

СИБИРСКИЕ

ГНИ

Литературно-художественный

и общественно-политический

ежемесячный журнал

ВЫХОДИТ С МАРТА 1922 ГОДА

Г л а в н ы й р е д а к т о р:

М. Н. ЩУКИН

Р е д а к ц и о н н а я к о л л е г и я:

Н. М. Ахпашева (Абакан)

А. Г. Байбородин (Иркутск)

П. В. Басинский (Москва)

А. В. Болдырев (Курск)

А. В. Кирилин (Барнаул)

В. М. Костин (Томск)

А. К. Лаптев (Иркутск)

Г. М. Прашкевич (Новосибирск)

Р. В. Сенчин (Екатеринбург) М. А. Тарковский (Красноярск) А. Б. Шалин (Новосибирск) Владимир Титов ответственный секретарь Максим Долгов начальник отдела художественной литературы Марина Акимова 4/2019 редактор отдела художественной литературы Лариса Подистова редактор отдела художественной литературы Михаил Косарев начальник отдела общественно-политической жизни Дмитрий Рябов редактор отдела общественно-политической жизни Кристина Кармалита редактор отдела общественно-политической жизни Корректура: Ю. С. Лаврова Верстка: О. Н. Вялкова Содержание ПРОЗА Валерий КОПНИНОВ. Гоголь-моголь, или Майская ночь на рождество. Рассказ.

Михаил ПОЛЮГА. К строевой годен. Повесть.

Дарья СЕЛЮКОВА. Холодные дни. Рассказы.

Наталья КОРОТКОВА. Письмо в головной офис. Рассказ................ 89 Алексей ИВИН. Аника-труженик. Рассказ.

Надежда ПЕРМИНОВА. Тонькина кукла. Рассказы.

Сергей ВЛАДИМИРОВ. Старик и собака. Рассказ.

Нина МИХАЙЛОВА. Коренная порода. Рассказы.

ПОЭЗИЯ Любовь КОЛЕСНИК. «Там, где раньше были канцтовары…»

Стихи.

Владимир КРЮКОВ. Невозвратимая пора. Стихи.

Анжела БЕцКО. Дом на пропажу. Стихи.

«В нашем марте вооруженном». Дмитрий Трибушный, Сергей Шаталов, Иван Волосюк, Анна Ревякина. Стихи поэтов Донецка...... 100

ЛИТЕРАТУРНЫЙ АРХИВ

Татьяна САВЧЕНКОВА. Тобольский поэт-романтик Иван Нагибин и его поэма «Алтын-Аргинак».

Иван НАГИБИН. Алтын-Аргинак. Поэма.

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

Лариса ПОДИСТОВА. Рождение сибирской легенды .

К 75-летию Государственного академического Сибирского русского народного хора. Очерк первый.

Анатолий КИРИЛИН. Давай умрем в Чарышском!

Путевой очерк.

КРИТИКА. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Михаил ХЛЕБНИКОВ. Роман Алексея Иванова «Тобол», или О пользе прямолинейности.

Картинная галерея «Сибирских огней»

Владимир ЧИРКОВ. «Железный скульптор» Александр Капралов... 187 Авторы номера

Редакция знакомится с письмами читателей, не вступая в переписку. Рукописи не рецензируются и не возвращаются. За достоверность фактов несут ответственность авторы публикаций. Их мнения могут не совпадать с точкой зрения редакции. Ранее опубликованные (в том числе в газетах и сети Интернет) произведения не рассматриваются. Редакция оставляет за собой право опубликовать присланное произведение в журнальном варианте. При перепечатке материалов ссылка на «Сибирские огни» обязательна .

–  –  –

День выдался хлопотным. Да и неудивительно. День рождения какникак. А родившемуся в мае суждено всю жизнь маяться. В лучшем случае — пятьдесят на пятьдесят. И хотя я уже давно шагнул в возраст, когда праздник этот стал скорее грустным, чем веселым, все равно было чертовски приятно услышать о себе столько хороших слов и получить массу добрых пожеланий .





«Олег, мы с тобой знаем друг друга с первого класса! Ты всегда был для меня, есть и будешь...»

«Дружочек ты мой дорогой! Человечище...»

«Олежка! Люблю-люблю-люблю! Целую тебя нежно... всего-всего... Не забывай свою...»

«Ну что я могу сказать в этот знаменательный день? Живи лет до ста... Одним словом, будь!..»

Это и много еще чего в таком же духе — с самого утра и до сумерек! — про меня. В честь именинника, так сказать. И если вообразить хотя бы пятую часть из того, что наговорили обо мне друзья и знакомые, соответствующей действительности, то можно считать: жизнь я проживаю не зря! А в славное, доброе и светлое (о себе) хочется верить безоговорочно .

К вечеру я порядком устал. И потянуло меня принять горизонтальное положение. По телевизору шла очередная мура про патологически сообразительных сыщиков. Под их сверхдлинные и сверхумные разговоры я не заметил, как задремал.. .

–  –  –

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

— Это же улица Кузнецкая, дом 127, квартира 27?

— Она самая .

— Все просто: я вас разыскал через адресное бюро .

— Но сейчас нет никаких адресных бюро! — скептически усмехнулся я .

— У вас — нет, — еще более скептически усмехнулся лже-Гоголь в ответ. — А у них, в высших сферах, есть!

— У них... В высших сферах... Уважаемый, если вы Гоголь, предъявите документы, — предложил я. — Так, на всякий случай .

— Зачем такие формальности? — засмеялся мужчина. — Ну хотите, я что-нибудь из своих произведений наизусть расскажу? Поверите тогда?

— Ага, «Птицу-тройку», которую каждый дурак зубрил в восьмом классе, — хмыкнул я, изобразив на лице чуть ли не презрительную гримасу .

— Зачем «Птицу-тройку»? — отвечает. — Давайте что угодно. Без дураков!

Открыл я «Вечера на хуторе близ Диканьки», ткнул пальцем. Попал в «Ночь перед Рождеством» .

— Перескажи... те, — предлагаю, — сцену, когда черт намылился к Солохе!

— Ради бога! Мне, кстати, это место тоже нравится. Сейчас, момент... Вот, пожалуй, отсюда начну... «Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое

ВАЛЕРИЙ КОПНИНОВ

и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки .

Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на Рождество колбасу...»

И он начал шпарить как по писаному! Причем не близко к тексту, а слово в слово! Тут я и поверил. Да и любой бы на моем месте — тоже .

А еще меня заворожил исходящий от него сладкий запах, при всей своей сочной осязаемости непривычный для дня нынешнего. Полузабытого происхождения. Что-то осевшее некогда в памяти, напоминающее жаркий аромат воска церковных свечей и одновременно какой-то сдобной выпечки, возможно пасхального кулича .

— Я рад, конечно, Николай Васильевич, — замямлил я, немножко растерянный и сбитый с толку, — но чем заслужил... честь такую?

— Я же говорю: пришел поздравить начинающего писателя с днем ангела, как говаривали в стародавние времена. Кстати, про ангелов. Запах, который вы изволили почувствовать, не мой. Это запах от попутного ангела, что доставил меня к вам. А я, пардон, бестелесный, и пахнуть во мне нечему-с! Итак, у вас ведь сегодня день рождения! Сколько стукнуло-то? Пятьдесят.. .

—...три, — неохотно отозвался я .

Неохотно, потому как уже неоднократно (и каждый раз безуспешГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

–  –  –

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

кои разум девицам и женам чужим затмевати будут и ко греху склоняти .

Что повелося у оного с младых ногтей его. А первою блудницею стала ему сестра супруги сродного брата, шестнадцати годов с осьмушкою. Во ту пору, когда оный Олег имел возрасту четырнадцати с половиною годов .

Будучи оба-двое одурманены вином. И срамной тот облик обретя, он и ввел названную в смуту...»

Ну да, было такое. Первый мой сексуальный опыт — Светка, младшая сестра жены брата двоюродного. В общем, объяснять — язык сломаешь, кто кому и кем приходится. Г лавное, что стала она для меня открытием нового и взрослого качества жизни, направив мои ищущие выхода токи, аккумулировавшиеся в теле, в нужное русло. Раз и навсегда снимая с меня ту страшащую дух и плоть, еще мальчишескую боязнь проникновения в неведанное, иное .

Да только кто кого «в смуту ввел»? Светка та еще штучка была!

И она стала моей первой... Там о чувствах нежных говорить, конечно же, преждевременно. И все же. Будь моя воля, я давал бы звание «Первая женщина» тем дочерям Евы, кто открывает нам, мужчинам, путь к обретению своего места в природном ритуале таинства.. .

Но! Откуда такие подробности? Знали-то о случившемся: я, Светка да пара дружков закадычных, кому я, не выдержав, похвастался. Да что же это творится на белом свете, люди добрые? Что это?

— Это — «Житие Олега сына Валентинова из рода Масленниковых». Ваше то есть. И в руках вы держите далеко не полный перечень

ВАЛЕРИЙ КОПНИНОВ

свершений неправедных. Это так, избранное. Наиболее объемно в своде грехов представлены прелюбодеяния! Я вырвал несколько страниц — вам преподнести. Перевод ваш не очень точный, но основную суть вы схватываете .

— А кто составил сей документ, — заговорил я, невольно вставляя в речь слова древнего языка, — это «Житие»... мое?

Выражение «житие мое» всплыло из гайдаевского фильма про царя Ивана Грозного, перенесенного на машине времени в наши (хотя семидесятые годы прошлого века давно уже не наши) дни. Так, может быть, Гоголь тоже?. .

— И мне доводилось постановку ту лицезреть. Как там?.. «Какое житие твое, пес смердящий?» — процитировал Гоголь, опять уловив ход моих мыслей. — Нет, я прибыл к вам не на машине времени, поскольку таковой не существует. Увы, об этом глаголят факты науки. А способ своего прибытия я вам изложил... Ну так что, интересует вас автор «Жития»

вашего?

— Разумеется! — с нахальством, заменяющим достоинство, ответил я .

— Один падший ангел. Из этой среды частенько привлекаются особи для подобных работ в канцелярию, чтобы чистые ангелы из любви к своим подопечным не вымарывали некоторые прегрешения человеческие .

А ваше «Житие» писал некий Лаврентий Берия .

— Что?! — заорал я. — Падший ангел — Берия? Тот самый?

— Шутка, — беззлобно рассмеялся Гоголь и добавил, подражая гоГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

–  –  –

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

его...»

И ведь, действительно, случалось мне возжелать неоднократно .

Дома ближнего моего мне не надо и дальнего тоже. Осла, вола и раба — тем более. А вот жены чужой.. .

Похоже, что все замешивалось всерьез. Буквы поплыли, пальцы задрожали. Будто уже вынесенный приговор держал я в руках .

— Да не волнуйтесь вы так, Олег Валентинович, — подбодрил меня Гоголь. — Пропустите всякие формальности, читайте главное .

Немного успокоившись, я углубился в чтение «Жития». Все мои грехопадения были описаны с канцелярской тщательностью и беспристрастностью, с констатацией мотивов, которые я когда-то толковал для себя совсем иначе. Не стану приводить здесь полного текста. Во-первых, расписка обязывает. А во-вторых и в главных, в тексте фигурировали фамилии женщин, на момент нашей близости (да и в настоящее время) числящихся добропорядочными женами. Были там и мои коллеги, с которыми случались у меня служебные романы, — дамы безупречной репутации!

Были там — у меня, семейного человека! — проститутки, купленные, как товар, за деньги. Были и... Да кого там только не было! Некоторые имена я помнил смутно. Чьих-то имен вовсе не знал. Стыд-позор! Я считал, что тайны моей жизни принадлежат лично мне. Конечно, разрозненные крупицы доступны и соприкасавшимся со мной людям. Но всё целиком — только мое. А, оказывается, это собрано, систематизировано и готово к применению .

ВАЛЕРИЙ КОПНИНОВ

«Слушается дело Масленникова Олега Валентиновича, обвиняемого в...» — поплыла в моем воображении речь архангела Михаила, сопровождаемая мерным колокольным звоном. И от тех колоколов, звонивших, очевидно, по мне, стыд встал в горле плотным комом, делая меня самого пустотелым и невесомым сосудом с запечатанным внутри, словно законсервированным, грехом .

— И что скажете на это? — тактично полюбопытствовал Гоголь. — Может, есть у вас смягчающие обстоятельства?

— Никогда я не желал, — начал я издалека, пытаясь ухватиться за соломинку, — дома ближнего своего. Ни вола его, ни осла его.. .

— Честь вам и хвала! — усмехнулся Гоголь. — А жены ближнего? Вы же сами изволили давеча признаться мысленно. Впрочем, дело не только в женах. Список ваших женщин разнообразен и не так уж короток... Что, не можете поставить точку в полигамном поиске?

«Да что это он всё хаханьки строит? — не решаясь обратиться напрямую, огрызнулся я про себя, понимая, что все мои внутренние монологи Гоголь слышит не хуже произнесенных вслух. — Я же не единственная паршивая овца в стаде! Такова человеческая природа. И не все, что ведет нас к прелюбодеянию, от плоти исходит. В человеке сложности иные. Не просто инстинкт самца и самки. В нас биохимия высшего порядка. Оттого мы в определенном состоянии все рациональные законы нарушаем и притяжение земное преодолеваем. И все это — любовь! Вот в чем дело! Любовь все равно что полет. Возможность обрести крылья

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

–  –  –

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

мне давно и дождавшихся своего часа. — Но вот сказал я вам все, что думаю. И стало легче на сердце. И жалеть о содеянном я не намерен.. .

А стыд свой принимаю, раз так положено .

— Вот и славно! — подытожил Гоголь. — Вы не безнадежный. Кстати, позвольте спросить: не возникло ли у вас желания со стыда сигануть сейчас вниз? Я таких глупостей не люблю .

— Да что вы говорите такое? — несколько обиженно ответил я. — Даже в мыслях нет .

— Точно? Точно нет? — выпытывал Гоголь. — Если врете, вам же хуже будет!

— Нет! Точно!

— Ну, тогда вот что! — Он взял меня за запястье, будто собрался нащупать пульс, и заговорил медленно, нараспев: — Видите уплотненные слои воздуха прямо на уровне наших ног? Уплотнения эти удерживают на себе тончайший слой лунного света, и если шагнуть на него с легким сердцем, то лунный свет способен выдержать подобного легкосердечного пешехода. И если на вашем сердце нет камня... не прогуляться ли нам по лунному свету? В подтверждение сказанного вами!

Вон он как повернул... Есть ли он, этот камень, или нет? Сказатьто я сказал. Но это всего лишь фигура речи. Вот кабы знать наверняка, можно было бы рискнуть... А что?

Лунная дорожка читалась чуть выше буйных крон тополей-долгожителей, она манила и одновременно страшила своей зыбкостью и неВАЛЕРИЙ КОПНИНОВ материальностью .

— Да не переживайте вы, — успокоил меня Гоголь. — Не желаете прогуляться — страшного в том нет. Позволили себе фигуру речи. Что с того? Слаб человек — вот, собственно, и оправдание вам .

Однако я уже понемногу сползал с подоконника вниз, пытаясь ногой нащупать опору. Страшно не страшно, а за свои слова нужно отвечать!

Ну что же, по крайней мере, я был искренним .

— Э, нет, дорогой мой! — произнес Гоголь, медленно выпуская мою руку. — Все не так. Выдохните как следует! Что это в горле вам мешает?

И не ищите тверди под собой. Прогулка по лунной дорожке — это не физическое действо, а состояние души!

И я пошел... Кровь колотилась в висках, а сердце ныло от каждого шага, и, видимо, поэтому сначала ноги мои проваливались в лунный свет по щиколотку и выше. Но с каждым шагом я обретал уверенность .

И сердце успокоилось, и на душе стало легко, и тело обрело невесомость .

Улица лежала подо мной, слегка преломляемая от непривычного ракурса, словно на глубине моря под толщей чистейшей воды. Тополя и клены шевелили ветками, как будто водоросли от потоков скрытого течения. Механическими рыбами со светящимися глазами плыли к ночным парковкам запоздалые автомобили. Одинокие пешеходы, широко и нелепо вышагивая на тротуарах, спешили по домам. Мне, конечно, хотелось крикнуть им что-нибудь вроде: «Эй, люди, посмотрите, я здесь! Гуляю по лунной дорожке!» И все же я понимал, что делать этого не следует .

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

–  –  –

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

должно по правильному адресу. И адрес у человека — один! Понимаешь?

— Кажется, да. Понимаю, конечно, понимаю! — поспешно ответил я, готовый сквозь землю провалиться от выказанной глупости. — Это шутка! Бамбарбия! Киргуду!

— И провалишься, именно сквозь землю, коли дураком останешься, — словно батюшка в поучение недорослю неразумному, пророкотал Гоголь и, смягчившись, добавил ворчливо: — Кажется ему. Кажется.. .

Когда кажется — креститься надо! Да-с. Сильна в нас, славянах, языческая наследственность. Вот оттого и огонь любим... Ну что, будем жечь грехи твои в горниле огненном?

— Всенепременно, Николай Васильевич! — заорал я, троекратно осеняя себя крестом, стараясь плотно сжимать в щепоть распадающиеся с непривычки пальцы .

Быстренько метнувшись на кухню, я вернулся с большой кастрюлей и засунул в нее листки, озаглавленные «Житие Олега сына Валентинова из рода Масленниковых». Гоголь щелкнул пальцами, и бумага тут же вспыхнула, будто пропитанная спиртом. Отблески огня метались багровым светом по лицу и плащу, придавая его фигуре схожесть с бурятским шаманом .

— Полно вам, я не ангел. Полно... — вновь умиротворенно заговорил Гоголь, пребывая в истинном восторге от происходящего. — А давайте еще что-нибудь сожжем! Такое, знаете ли, удовлетворение ощущаю!

ВАЛЕРИЙ КОПНИНОВ

Терпеть не могу этот канцелярский язык. Даже если изложено на старославянском .

— А чиновники к нему привыкают, — поддакнул я. — Прирастают просто-напросто .

— Для чиновника канцелярский язык что второй родной! Вспомните письмо Городничего к Анне Андреевне в «Ревизоре» .

— Которое на ресторанном счете? С огурцом?

— Оно, родимое. «Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие Божие, за два соленых огурца особенно и за полпорции икры рубль двадцать пять копеек...» И все сливается в одно целое! Письмо и счет... Всю бы эту дрянь — в огонь!

— Вот-вот! — снова поддакнул я. — А может... и расписку о неразглашении — в огонь? Таких, как я, тьма. Поделиться бы с человечеством, Николай Васильевич! Предупрежден — значит вооружен .

— Несите! — с воодушевлением воскликнул Гоголь .

И через пару минут я уже пристраивал на сожжение свою расписку, радуясь дарованной мне в перспективе возможности рассказать (само собой разумеется, без указания имен и фамилий) всем заинтересованным лицам (а таковых будет немало) о том... В общем, чтобы готовились .

За все придется отвечать .

— Вот мы тебя! — в состоянии близком к эйфории приговаривал я, жулькая расписку для придания бумаге наибольших горючих свойств .

ГОГОЛЬ-МОГОЛЬ, ИЛИ МАЙСКАЯ НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО

–  –  –

Послесловие В один из пригожих майских дней у первого от арки подъезда по адресу улица Кузнецкая, дом 127 можно было наблюдать двух чистеньких, благообразных старушек, греющихся под солнышком на сверкающей новой краской скамеечке. Несмотря на давно уже летнюю температуру, снарядились они довольно тепло — в шерстяные кофты, толстые юбки, гамаши да еще в суконные ботики поверх шерстяных носков. На голове одной старушки красовался меховой берет, другая подвязалась мохеровым платочком .

— Ох ты господи! — сетовала одна из них, та, что в берете. — Опять намедни поспать не дали толком. Вроде задремала, а поди ж ты — машина к подъезду подкатила и давай дверьми хлопать. Я и проснулась .

Глядь — скорая.. .

— И к кому же это? — встрепенулась вторая .

— Да к энтим, шебутным, в шешнадцатую квартиру .

— К пьющим? — скорбно покачала головой обладательница мохера .

— Да она-то вроде ничего, хозяйка-то. Сам — вот он запойный .

Так, слышь, допился до чертей, до белой горячки .

— Свят-свят-свят! А как определили-то?

— Так он говорит, мол, видел ночью двух мужиков, дескать, они по воздуху ходили... Ну и сам через окно к ним полезть собирался .

— Господи сохрани! Вот она, водка, до чего доводит! — резюмировала старушка в мохеровом платочке .

— И не говори! Мужиков-то добрых совсем не осталось .

— Воистину так .

— Одни вон пьют, а другие по воздуху ходят .

— Не приведи господь! Ох, грехи наши тяжкие.. .

ПОЭЗИЯ

–  –  –

*** — Как ты, поехала? — Бабушка, полетела:

вот «Журавли» с голубой этикеткой, вот… Слово со словом слепить — половина дела, хуже — за дело словить кулаком в живот, мягкий настолько, что даже почти не жалко горькой настойкой жечь его изнутри .

Бабушка, про меня говорили «жаба!»

— Внученька, жабья шкурка легко горит, «ТАМ, ГДЕ РАНЬШЕ БЫЛИ КАНЦТОВАРЫ...»

ты — остаешься, маленькая царевна .

— Я остаюсь, но опять остаюсь одна!

Если не жить, то не выживешь — так, наверно, а поминать — до беспамятства и до дна .

В полупустой постели — ни сна, ни принца, только колода подкинутых дураков .

Пусть президент запрещает глазам слезиться!

Я не могу! А еще — не писать стихов .

Старый хрусталь по столу твоему катаю, как в этой рюмке, во мне сердцевины нет .

Я улетаю, бабушка, улетаю в синюю сказку за журавлями вслед .

–  –  –

Покойная чугунная земля, и в ней вода, как замершее зелье .

Под стенами елового кремля озимые припрятывают зелень .

Но небеса становятся синей, надколотые стрелами сосулек .

Берется настом серый след саней, и белый свет становится сказуем .

День короток, и снег еще не сник, и неподвижны каменные зерна .

Синица, залетевшая в денник, звенит весной из горлышка, из горна .

–  –  –

в возлияниях ванильных где мои семнадцать лет ни монет ни порнофильмов ни элизиума нет торбы с волком груз заплечный бочки жирные щелчки бунт недорогой и вечный диски майки и значки и ухватистый как пинчер и ужимистый как мим константин евгеньич кинчев бьет из танка по своим *** челюсти в надколотом стакане, помните московский сервелат, серый телик, рябенькую пани, жизнь, стремглав идущую на лад?

там, где раньше были канцтовары, красное и белое горит там, где раньше был портрет тамары, екает все время и болит

–  –  –

1 .

В юные годы я с замиранием сердца думал об армии: не дай бог!. .

Мать подначивала меня в воспитательных целях: «Не хочешь учиться — загремишь в армию. Там сделают из тебя человека!»

Почему? С какой стати? Я не желал, чтобы чьи-то грубые руки лепили из меня человека. Разве я не человек — без этих армейских штучекдрючек?! И вообще, на что это похоже, скажите на милость: отдавать честь какому-то мудозвону (как понимать — отдавать? а мне тогда что останется?), выполнять бессмысленные, тявкающие команды, зачем-то выпячивать грудь, равняться, ходить строевым шагом... Я — робот, манекен или человек мыслящий?

Но вместе с тем прилагать усилия, зубрить, учиться и еще раз учиться, когда рядом — живой, соблазнительный мир, было выше моих сил .

Да еще если зачем-то мучают точными науками: физикой, химией, математикой — тогда как готовлюсь стать гуманитарием .

Эх, если бы не этот дамоклов меч — если бы не армия!. .

Одним словом, школу я окончил с грехом пополам, на четыре с минусом, потом благополучно провалил вступительные экзамены в институт .

— Ну вот, — вздохнула мать, очевидно ничего путного от авантюры с поступлением не ожидавшая. — До осеннего призыва еще далеко, а сейчас пойди-ка ты поработай. Завод ждет тебя не дождется!

Так я стал гордо именоваться рабочим .

А мысли об армии обрели тяжелый, вещный, угрожающий смысл .

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

Не скажу, что мир потускнел, а гипотетический запах кирзовых сапог душил по ночам, но чем ближе подступала осень, тем отчетливее ощущал я загривком большую, неотвратимую беду, которая вскорости должна была произойти со мной .

Первым звонком стала медицинская комиссия, на которую я был вызван, — последняя перед осенним призывом .

В холодном, неуютном помещении военкомата нас раздели до трусов и погнали по кругу — от одного эскулапа к другому. Будто лошадь, которой заглядывают в зубы, мнут холку, крутят суставы и задирают хвост, я позволял себя щупать, мять, поворачивать, измерять, взвешивать.. .

МИХАИЛ ПОЛЮГА

— У меня давление скачет, — промямлил я, с надеждой заглядывая в глаза похожему на коновала терапевту .

— В самом деле? Нейроциркуляторная дистония по гипертоническому типу. Не страшнее насморка, — ответствовал скотина терапевт и ободряюще похлопал меня по плечу. — У каждого второго, кто пугался в детстве какой-нибудь бяки, вот эта самая дистония. А в армии некогда бояться. Как говорится, пройдешь полный курс оздоровления. Так что давай, готовься... Ишь ты, давление у него скачет!

«Чтоб тебя!.. — подумал я, жаждая неотвратимого отмщения эскулапу, если не сейчас, то когда-нибудь в будущем. — И твою дистонию заодно!..»

А под занавес этой проклятой комиссии — еще хлеще. В дальнем углу за занавеской сидела пожилая мужеподобная тетка с мутными, стеклянными глазами. На столике возле нее были разложены жуткие стеклышки, баночки, пробирки и клочки ваты — одним словом, всякая непотребная хрень. Но особо насторожил вид самой тетки — отвратно-гнусный, как у летучей мыши-вампира, насосавшейся крови. И, как оказалось, неспроста .

— Опусти трусы, нагнись, раздвинь ягодицы! — сипло приказала она .

Испытывая отвращение и стыд, я повиновался, и тут же мерзкая гарпия что-то воткнула и провернула в том месте, о котором не принято упоминать в присутствии приличных людей.. .

— Одевайся. Следующий — на мазки!. .

— И тебя девственности лишили? — едва я выбрался из-за занавески, хихикнул мой товарищ по несчастью, Ярослав Сога. — Сурово, брат!

Как она ловко, а?.. О-хо-хо!

— Чего ржешь? Ржешь-то чего?!

После комиссии призывников предварительно распределяли по родам войск и вручали приписные свидетельства. За столом президиума восседали человек пять военных и гражданских с суровыми лицами, обремененные важным государственным делом — призывом в армию .

К столу вызывали по одному.

Поглядев на меня с хитрым, лисьим прищуром, какой-то хмырь в голубых майорских погонах бодреньким тенорком объявил мне приговор:

— В авиацию!

Все страхи, что копились в последние месяцы ожиданий, в одночасье

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

— Замечательный человек Иван Иванович! — горячо воскликнул Коваль, вернувшись после дружеской встречи в сильном подпитии. — Спи спокойно, пацан! Военком обещал: будешь служить в городе, у мамки под крылом. Ах, Иван Иванович! Какой у него в сейфе коньяк!. .

И вот он настал, тот незабываемый майский день. Рано поутру, когда город крепко спал, а прохладная синева еще только заползала в пустынные улочки и переулки, от военкомата отчалили три автобуса с призывниками и взяли курс на Житомир. Путь, надо сказать, недолгий, и сорока километров не наберется, но тоска и осознание зыбкой неизвестности, ожидающей нас впереди, меняли временную протяженность — казалось,

МИХАИЛ ПОЛЮГА

конца этому пути не было. Мы горланили песни, травили анекдоты; нашлись и ухари-молодцы с опухшими лицами, обосновавшиеся на задних сидениях и допивавшие оставшийся с вечера самогон. Но и пели, и смеялись, и пили с одним выражением потухших глаз: что-то будет дальше?

А была еще одна комиссия (все те же врачи, правда, без жуткой тетки с мазками), «покупатели» из различных родов войск, перетасовка наших дел и распределение по частям .

— Этот? — глядя на меня нежно, почти с любовью, ухмыльнулся рыжий моложавый майор, у которого на красных петлицах красовались эмблемы со змеей, обвивающей чашу, и понимающе кивнул кому-то из «покупателей»: — Этого не выпустим! Самим художники позарез нужны.. .

«Неужели медчасть?!» — в душе возликовал я: служба в медицинской части казалась мне почему-то отменным подарком судьбы .

Преждевременное ликование, невольно отразившееся на моем лице, по всей видимости сделало его глуповатым .

— Это еще что такое? — воскликнул майор уже иным, гневным тоном и насупил медно-красные проволочные брови. — Почему не подстригся? Вшей разводить?! Шагом марш в парикмахерскую, и чтобы — как у Котовского!. .

От дверей я оглянулся — майор обо мне уже забыл, листал очередное личное дело, вертел головой и переглядывался с «покупателями», сидевшими по обе стороны от него .

Парикмахерская нашлась неподалеку от областного военкомата .

— Еще один красавчик! — обрадовалась мне парикмахерша, полная тетка лет сорока, и улыбнулась большегубым ртом, полным золотых протезов. — Моя очередь, садись уж.. .

Я уселся в кресло и с сожалением, будто в последний раз, посмотрел на свою светловолосую шевелюру .

Тетка хищно щелкнула у меня за спиной ножницами, на мгновение мы пересеклись с нею взглядами в овальном зеркале над столиком, — и тут она вздохнула и опустила руки:

— А и в самом деле красавчик! Под машинку, что ли? Погляди, Тань.. .

Молоденькая парикмахерша, стоявшая у окна, подошла к креслу, встала над моей головой, щелкнула ножницами, состригла клочок воК СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

выложил на прикроватную тумбочку и так же молча улегся на свое место .

— Молодец! — похвалил, не без издевки в голосе, оголодавший сержант, в котором я узнал Юзика Вышинского, жившего неподалеку от моего дома. — Правильно начинаешь, будет из тебя толк!

По всей видимости, в полутьме казармы он меня не узнал, а может, запах жареного мяса превратил его в эти минуты в слепоглухонемого .

Шурша упаковочной бумагой, Вышинский порылся в моих запасах съестного, удовлетворенно крякнул и стал жевать, чавкая и громко глотая .

Был он упитан, мордаст, отнюдь не выглядел изможденным, и потому меня неприятно удивила жадность, с которой незваный земляк поглощал

–  –  –

5 .

В те времена на территории военного городка базировалось несколько учебных рот: артиллерийская, связи, медицинская, была даже рота тыла — предмет зависти будущих хозяйственников и снабженцев .

Здесь же был клуб, небольшая санчасть на десяток-другой коек и заповедная вотчина курсантов-тыловиков — свинарник. В городке ходили слухи, что там, в свинарнике, то свиноматка придавит поросенка, то случится непредвиденный падеж, то в канун очередного праздника заколют кабанчика, — и тогда присматривающие за поголовьем тыловики жарят сворованную свинину и выпивают вместе с дежурным прапорщиком. Не жизнь, а малина этим тыловикам!

Городок был небольшой, обустроенный под воинские нужды еще в далекие царские времена. С севера его огибала железная дорога, по которой каждые десять минут проносились, громыхая на стыках рельс, пассажирские и товарные поезда. На западной стороне, за двухметровым кирпичным забором, разлегся холмистый пустырь, названный Г линками из-за тяжелой глинистой почвы. С восточной, сразу за свинарником, темнело густой дикой зеленью заброшенное кладбище. И, наконец, южнее к забору примыкали городские улочки, исхоженные мной с детства, и на одной из этих улочек, в десяти минутах ходьбы от КПП, находился мой отчий дом .

Самым тяжелым в начальные дни службы оказалось осознание того, что дом — рядом, но пойти туда нет никакой возможности .

— Блатные? — выстроив нас рано поутру в казарме, прорычал командир отделения, сержант Смут, неказистый сельский хохол с повадками ездового, но здесь, в казарме, за счет армейской выправки и подогнанной формы казавшийся потомком щеголя гусара. — Предупреждаю

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

мандовал взводу «отбой» .

Во второй раз меня подвела хитрость с портянками, которые я, чтобы как можно скорее выполнить команду «подъем», не наматывал, а вталкивал в сапоги ступнями, и со временем привык так. Но при первом же марш-броске натер косточку на лодыжке и с кроваво-багровой, плохо заживавшей раной снова угодил в медсанчасть .

Но особенно не любил я разбирать и чистить после очередных стрельб автомат: был с рождения белоручкой и вычищать ствол от нагара, смазывать механизмы тряпкой, пропитанной ружейным маслом, оказалось для меня мучением .

МИХАИЛ ПОЛЮГА

Одним словом, солдат из меня получился тот еще.. .

В то же время я был подвижен, легок, прыгуч, отлично бегал и быстро смекал, где схитрить, и потому служба не слишком угнетала меня .

Я научился бегать в противогазе, слегка оттягивая гофрированную трубку и таким образом пропуская под маску воздух, тогда как другие задыхались и, не раз бывало, валились без сил на половине пути. И, напротив, закреплял противогаз с особым тщанием, когда нас притравливали каким-то рыжим, текучим газом в химической палатке. А еще на Г линках пытался залечь там, где росла чахлая травка: в таком месте земля была мягче, а значит, окапываться было легче .

— Шустрый малый! — огорченно говорил перед взводом сержант Смут. — Ты ведь сачок, а? Сачок!

— Никак нет — художник!

— Художник от слова «худо». Была бы моя воля, я б тебя, художник.. .

Но — пробежал! А вы двое, — тыкал он пальцем в нерадивых курсантов, — как бабы беременные, брюхами мотали. Ну что же, будем тренироваться. Лучшее средство от любви — бег в противогазе. И ты, художник.. .

Сачковать не дам! Взво-о-од!.. Надели противогазы! Бего-о-ом марш!

Но я в душе улыбался и продолжал сачковать как мог .

Угнетало другое: изолированность от внешнего мира, существовавшего по своим гражданским законам вне нашего армейского бытия совсем рядом, за кирпичным забором городка, ощущение клетки, в которой надолго заперт, бессмысленность и ненужность всего, что происходило со мной.

Что за хрень такая, кому нужно, с какой радости — отдать два года, может быть лучших в моей жизни, тому, к чему душа не лежит, от чего не может быть никакого толку? Но ответа не было, оставалось одно:

смирение, ожидание перемен и внутреннее сопротивление подлой судьбе .

–  –  –

8 .

Очень скоро настало для меня время проявить художественные умения и навыки. Не раскаяние в невинной лжи, отнюдь, а вполне обоснованные сомнения в наличии этих самых умений и навыков исподволь подтачивали мою уверенность в собственных силах. Еще в школе я приМИХАИЛ ПОЛЮГА страстился к малеванью стенгазет, какое-то время посещал кружок рисования при Доме пионеров, однажды даже сотворил автопортрет масляными красками, — но как это школярство было далеко от понятия «художник»!

«Как бы меня не ссадили с этого корабля!» — уныло думал я, вспоминая фразу из фильма «Двенадцать стульев», который смотрел незадолго до призыва: «Киса, вы умеете рисовать?..»

Но не сдаваться же, в самом деле!

Перво-наперво, по распоряжению замполита роты, я взялся за плакаты с цитатами из воинского устава — задача, как по мне, пустяковая:

макай себе плакатные перья в гуашь и скрипи по расчерченному ватману, вот и все дела. Мне даже понравилось разноцветье строчек, когда плакаты оказались развешанными в боевом уголке, хотя, как теперь понимаю, буквы походили на синие и зеленые бублики с подведенными по правой стороне краями .

— Молодец! — одобрил мою нетленку замполит, как оказалось, имевший свои, весьма специфические представления об искусстве. — Далеко пойдешь. Если не остановят.. .

И уже через неделю могли бы остановить .

— В гарнизонном детсаде «Звездочка» нужно разрисовать деревянный павильон, — поставил очередную задачу неугомонный замполит. — Ну, там, зверушки разные, кошечки-собачки, Буратины с Мальвинами.. .

От чего деткам радостно, то и нарисовать. Возьми в подсобники Коваленко и отправляйся. За день-два управитесь. Ясно?

«Яволь!» — хотелось дурашливо брякнуть мне, но я только козырнул и отправился вызволять из лап Смута новоявленного подсобника .

Коваленко был высокий, гибкий в талии, нерасторопный западенец из Ивано-Франковска со сросшимися на переносье бровями, широким утиным носом, губастым ртом и большими, жесткими, как клешни у тихоокеанского краба, кистями рук .

— Рисовать умеешь? — спросил я на всякий случай, ничего хорошего от таких загребущих рук не ожидая .

Коваленко распялил в улыбке рот, указательным пальцем подтолкнул к переносице роговые очки и пропел нежнейшим украинским баритоном:

— Не так чтобы очень... Зайчиков рисовал когда-то давно, в школе .

— Зайчиков? Это хорошо! Это здорово! А козликов?

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

белый обрубок с корявой веткой, два овала с головами-шариками об одном ухе и двух рожках, скачущие на кривеньких ножках-палочках, и зеленый размыв холмика у березовых корней. Тут нас позвали отобедать .

Скорчившись за детскими столиками, мы отведали зеленого борща, картофельного пюре с тефтелями и компота из сухофруктов. На душе сразу стало покойнее, потянуло в сон .

— Да-а! — потягиваясь и зевая, блаженно вздохнул Коваленко, забрался в качели-лодочку, вытянул длинные ноги и стал раскачиваться. — Хорошо бы после обеда поспать. Я всегда знал, что искусство — большая сила, но чтобы такая большая!. .

МИХАИЛ ПОЛЮГА

— Тебе не кажется, что мы слишком быстро работаем? — заговорщицки оглядываясь по сторонам, спросил я. — Тут надо бы вдумчиво, кропотливо... Думаю, за два дня управиться невозможно. А?

Коваленко заинтересованно посмотрел на меня .

— Я бы недельку проволынил. Вот скажи: у зайчика глаза косенькие, а у козлика?.. Какие у козлика глазки? Надо подумать, обмозговать... А нас не погонят, если мы — того?. .

— Могут. А могут и не погнать. Искусство не терпит суеты .

И мы решили подойти к заданию со всей ответственностью, торопиться не спеша, халтуру не гнать. Ведь служба наша только начинается, ей конца-края не видно. А деткам так хочется прекрасного!

Но хорошего человеку по жизни всегда бывает мало, тогда как плохое — не успеешь оглянуться, а оно тут как тут .

На третий день, когда мы после обеда отдыхали на игровой площадке, в садике нежданно-негаданно объявился замполит роты .

— Тэк-с! — угрожающе навис он над нами. — Значит, трудимся в поте лица? То-то мне заведующая жалуется, что художники — отменные едоки, а работники из рук вон. Пуговицу застегни, Коваленко! Отъел ряху... А ты...— укоризненно обернулся ко мне замполит. — Показывай, что вы там наваяли!

Широким жестом я препроводил замполита к павильону .

— Это что? — всмотревшись, подозрительно покосился на меня тот. — Это как?

— Утро на поляне .

— Утро? А где поляна? Ах, там, где зеленое... Это солнце или блин?

А что с березой? Какой-то обрубок, а не береза! И почему у животного три ноги? Это вообще кто?

— Это козлик, — распевно протянул за нашими спинами Коваленко. — Он одну ножку поджал, чтобы теплее. Утро раннее, солнышко едва встало, роса на травке студеная. Но если надо, я пририсую.. .

— Вот и пририсуй! Чего доброго, детки подумают, что козел мочится на березу. А ты — за мной! — обернулся ко мне замполит. — Приказ комдива: всех художников бросить на школу прапорщиков — ту, что будет в Красной Горе. Через два дня открытие, приедет начальство, а наглядная агитация не готова. Я уже одного направил: буквы писать умеет, но не художник. Присмотри там за ним. Так что — за мной шагом марш!

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

Когда везший нас с Серпутько уазик проезжал в ворота, через КПП на территорию городка неспешно прошествовал старый мой приятель — Ярослав Сога. Его зачислили в роту тыла, расположенную на первом этаже нашего корпуса, но, несмотря на это, мы с ним пересеклись за время

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

службы всего каких-нибудь два или три раза .

Сога был сыт, спокоен и почти счастлив .

— Командир роты отпустил в увольнение, — пояснил он, поблескивая темными, как маслины, глазками. — Надо кое-какие вопросы решить. Они с отцом моим теперь кореша, а я на посылках. Уже не первый раз иду... Поел-поспал, поспал-поел — как Жаба-сын в мультике про Дюймовочку. Лафа, а не служба! Завтра снова пойду.. .

— Эх! — вздохнул Серпутько, живо прислушиваясь к разговору .

— Это кто? — скосил глаза на моего нового напарника Сога. — Чтото я не припомню... Кто такой?

МИХАИЛ ПОЛЮГА

В ответ я пожал плечами: и сам не знал .

— Ладно. Эй, приятель, сигарету хочешь? — обернулся к Серпутько, не отстававшему от нас ни на шаг, осторожный Сога. — На, покури .

Только вот что, посиди в курилке. Мы давно с другом не виделись, дай поговорить .

Серпутько нехотя отошел .

— Ну как ты здесь? Притерпелся? — когда мы остались одни, спросил Сога, выдыхая мне в лицо запахи домашней стряпни, сдобренной чесноком .

— Привыкаю, — отозвался я, невольно сглатывая голодный спазм .

— Я, чтоб ты знал, числюсь художником. Сейчас приехал из школы прапорщиков. Открывается такая школа в Красной Горе, мы ее оформляли .

Буфет там и все такое.. .

— Художником? Ты? Ловко! Ты разве умеешь? Или только — большими буквами на заборе?. .

«Не одному тебе гешефты проворачивать! — озлобился на приятеля я. — Командир его отпустил! Знаем, почему отпустил: папа-завскладом стащил на работе кусок дефицитной ткани — командиру сынка на новый костюм. Вот и все твои кое-какие вопросы...»

Я поджал губы, отвернулся и хотел уйти не прощаясь, но Сога, почуяв неладное, придержал меня за рукав:

— Говорят, роту тыла вот-вот расформируют, — меняя тему разговора, доверительно шепнул он. — Накроются мои дежурства в свинарнике .

Я разок дежурил, тогда как раз свиноматка опоросилась. Оприходовали на одного поросенка меньше, а подсвинка забили. Нам тоже перепало, чтобы молчали. Так мы сразу свежины с картошкой нажарили, пару бутылок вина раздобыли... Жалко, если такая служба накроется! — Он хихикнул, видимо, припоминая несчастного подсвинка. — Но где наша не пропадала! Если расформируют, к вам в роту переведусь, буду шины накладывать. Г лавное, чтобы из города не выслали. Чем я хуже других?

Думаешь, мы здесь одни с тобой местные? А человек тридцать не хочешь? Кто в роте связи, кто артиллерист, мы с тобой — здесь... Но хуже всех химикам: они, говорят, спят в противогазах .

Он еще раз хихикнул, подал на прощание руку, но уходить не спешил, спросил напоследок:

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

не возникало. Вот если бы пойти к девкам... Но с девками я не знался .

Не вести же Серпутько к своей бывшей зазнобе! Выпить вина? Но меня не тянуло к выпивке, да и спиртное отпускали только до девятнадцати ноль-ноль .

— Клубники хочешь? — нашелся наконец я. — Клубника — в полкулака! У моей бабушки — целая грядка на огороде .

— В полкулака? Врешь, такой не бывает .

Самоволка приобретала смысл. Спустившись по глинистой тропинке к железнодорожной насыпи, мы вскарабкались на нее по зыбкой, оседающей под ногами щебенке и пошли по путям в сторону кладбища .

МИХАИЛ ПОЛЮГА

В сотне-другой метров справа от нас тускло светились окна казармы, слева темнели в кипени садов низкие пригородные крыши, впереди проблескивали далекие огни железнодорожного вокзала .

— А выпить у твоей бабушки не найдется? — сопя и отдуваясь, частил за мной по шпалам Серпутько. — Выпить бы — и назад.. .

— Выпить? У бабушки?

— Ну да! Сколько ей стукнуло?

— Семьдесят восьмой пошел. Она, между прочим, филолог, студентам в медучилище литературу преподает .

— Литературу? Тогда понятно... А хорошо бы сейчас вина!. .

Насыпь забрала вправо, и огни городка скрылись за поворотом. Быстро темнело, над нашими головами стали просеиваться звезды, зато под ногами сгустилась непроглядная тьма. Все чаще мы оступались или спотыкались о неравномерно уложенные шпалы; однажды Серпутько едва не кувыркнулся с откоса — и, верно, расшибся бы до крови, но я вовремя выловил его за полу гимнастерки .

— Долго еще? — спросил он, вертя по сторонам круглой, как капустный кочан, головой .

— Смотри: слева — тюрьма, еще при Екатерине была тюрьмой .

Впереди — железнодорожный переезд, а дальше — вокзал. Можно пойти к переезду, а там километра два по дороге. Но мы пойдем направо .

— Как — направо? А что там, справа? — с опаской глядя на сплошной темный массив вековечных деревьев, спросил Серпутько .

— Старое кладбище. Ничего страшного: одна аллея, другая, третья — все чинно и благопристойно. Срежем немного, а главное — не встретимся с патрулем .

— Хм! — с сомнением протянул Серпутько. — Зачем на кладбище?

Что нам делать на кладбище? Не пойду я на кладбище!

Но я уже сбегал с насыпи по тропинке, наискосок пересекающей пути и исчезающей между сумрачными кладбищенскими деревьями .

Я хорошо знал этот путь, которым издавна бегал с приятелями купаться на очистные ставки рафинадного завода .

«Никуда не денется, — при этом думал я о Серпутько. — Пойдет за мной как миленький, ему теперь больше идти некуда» .

И точно: за спиной у меня послышались топот кирзачей по глинобитной тропке и прерывистое слоновье сопение приятеля, не отстающего

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

поскуливали, будто надо бы засмеяться, да смех весь вышел незнамо куда .

Бабушкин дом был погружен в благодатную бархатную тьму, но ничто в эти минуты не пробудило во мне солдатской тоски по родному очагу: ни калитка, запертая на крючок, ни покатый двор с кустом сирени, раскинувшимся над забором, ни спящие окна, частью обращенные в сумеречный тихий сад. Видимо, кладбищенский стресс не позволял теперь думать о чем-то другом, и оба мы двигались неосознанно, будто сомнамбулы .

— Иди за мной, — шепнул я приятелю и привычно отпер калитку .

Мы прошли через двор, обогнули по песчаной дорожке дом, окаМИХАИЛ ПОЛЮГА зались в саду и отыскали клубничную поляну. Низко склонившись раскидистыми ветвями, над ней нависал старый орех, и в тени ореховых ветвей грядки показались нам сплошным черным ковром из листьев, под которыми не то что ягод — просветов между рядами нельзя было разглядеть .

Наклонившись, я запустил руки под клубничные кустики и стал шарить там, потом встал на колени, даже прилег на бок, но, как ни силился, ни единой ягоды отыскать не сумел .

— Здесь все должно быть в ягодах, — растерянно произнес я, поднимаясь с колен и отряхивая штаны. — Если бы посветить... Может, ты глянешь?

Серпутько засопел, как обиженный слон, махнул рукой и потопал прочь из сада. Я запер калитку, догнал приятеля и зашагал рядом .

— Пойдем городом, — сказал он, нагнув голову и искоса поглядывая на меня бегающими глазками. — Как есть, коротким путем. Если что, я лучше на «губе» переночую, но на кладбище — ни ногой! В гробу я видел твое кладбище!

«Да, “губа” как-то даже гуманнее», — мысленно поддержал я приятеля, и мы дружно затопали посреди мостовой, уже ни от кого не таясь .

Но счастье в этот вечер было на нашей стороне и мы благополучно вернулись в часть, пройдя освещенными тихими улицами, минуя часового, прикорнувшего под калиткой у входа в медпункт, и проскользнув мимо дневального, жующего корку хлеба на тумбе у двери в оружейную комнату .

— Слышишь? — шепнул Серпутько, перед тем как нырнуть под одеяло. — А если бы нас загрызли на этом гребаном кладбище? И костей не осталось бы, одни ременные бляхи... Сколько жить буду, не забуду эту твою самоволку!

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

И вот в один прекрасный день все это житье-бытье, почти налаженное, понятое и принятое мной, вдруг рухнуло — для таких, как я, местных. Все же прав был неизвестный скептик, некогда заметивший, что в жизни полное счастье достается только идиотам .

Однажды нас с Ярославом Согой вызвал к себе замполит .

— Вот что, ребятки... — сочувственно вздохнул он. — Как говорится, не все коту масленица. Придется вам уезжать отсюда .

— Как уезжать? Куда уезжать? Почему уезжать? — воскликнули мы в один голос .

— Почему... По кочану! Юзика Вышинского помните?

МИХАИЛ ПОЛЮГА

— Того, что в Венгрии?

— Того самого. Отец Юзика написал жалобу министру обороны, что его сына незаслуженно отправили служить за границу, а вас, местных, оставили здесь. Перечислил всех, никого не забыл. Написал, что один дома служит, другой бьет баклуши и бегает в самоволки, третий... Одним словом, пришел приказ: всех вас до единого отправить для прохождения дальнейшей службы в город Черновцы. В Черновцах такая же учебная дивизия, как у нас, чтоб вы знали. Так что вот вам увольнительные до утра: прощайтесь с маменьками, целуйте девочек, а завтра в восемь нольноль чтобы как штык были в части. Ясно? Тогда — кругом, шагом марш!

Только без приключений, водку жрать с чувством, умеренно, чтобы все шито-крыто.. .

Едва покинув кабинет замполита, мы заговорили на великом, могучем непечатном языке — а как тут на ином заговоришь?! Припомнили все, что могли, похабное и забористое .

— Юзик, в бога душу мать! — злобно брызгал слюной Сога. — Отслужил полгода дома, гнида, а нам и двух месяцев не выпало!

— Сука поганая! — не отставал и я, припоминая словечки, некогда усвоенные мной в подворотне. — Чтоб его!.. Чтоб он!.. Чтоб ему!. .

— Ну, дальше-то что? — спросил Сога, когда запас ругательств наконец иссяк. — Предлагаю — по домам. Переодеваемся в гражданку, чистим зубы и через полтора часа пересекаемся на «стометровке» .

«Стометровкой» у нас называли центральную улицу. Как и прежде, там текла мирная, гражданская жизнь. Бульвары были зелены и тенисты, в центральном гастрономе наши веселые одногодки покупали вино и конфеты, незанятые девочки сбивались в стайки и посматривали на нас искоса с любопытством. Все они радовались жизни, и только мы ощущали себя обманутыми, брошенными на произвол судьбы, — и отсрочкой нашему приговору были короткий вечер да ночь до утра .

— Давай для начала выпьем, — предложил Сога, голодно и нетерпеливо поглядывая по сторонам. — Как назло, никого из знакомых и девочки все второй свежести... Нет, без вина никак нельзя, не тот коленкор — без вина!

Но я сказал, что пить не стану, лучше прогуляюсь по городу, а потом, быть может, пойду в кино .

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

Тут из полумрака возникла долговязая фигура Соги, и он настойчиво и загадочно поманил меня за собой пальцем .

Мягкий вечерний свет прильнул к глазам, едва мы вышли из душного зала на свежий воздух. У кинотеатра было все так же многолюдно, осаждала киоск с газированной водой цветастая, текучая очередь, на прилегающей площади загорались первые, еще тусклые фонари .

— Ну какое кино?! Ну? — частил Сога, увлекая меня по «стометровке» в сторону парка; глаза его сияли и жмурились, как у блудливого кота, на лице написано было нетерпение, и весь он стремился, несся к неведомой мне цели, точно цель эта составляла его счастье на всю оставшуюся

МИХАИЛ ПОЛЮГА

жизнь. — Нас ждут! Что ты спотыкаешься, как неживой?! Давай ходу!

Стараясь не отставать, я лихорадочно думал: вот оно! — примечал, что брючный карман приятеля оттопыривает бутылка, и, казалось, слышал, как при каждом неосторожном движении в ней булькает вино, — и это потаенное бульканье придавало нашему бегу некий смысл, которого минутой ранее так мне недоставало .

У трехэтажного дома, на первом этаже которого в те годы находился единственный в городе ресторан, Сога свернул в проулок, оттуда — во двор, весь укутанный в мягкий, бархатный полумрак. В глубине двора на скамейке под липами сидели две девицы, дебелая и маленькая, курили и негромко переговаривались о чем-то. В неярком малиновом свете тлеющих сигарет я разглядел, что у дебелой толстогубый насмешливый рот, большие коровьи глаза с накрашенными ресницами и завитушки темных волос над ушами. Маленькая была неразличима: тощая, как куренок, бледное пятно лица, хрящик носа с горбинкой, белесые волосики, стянутые на затылке в пучочек.. .

— Вот и мы! — подкатил к девицам Сога, хохотнул, выпятил грудь и сразу стал похож на распустившего хвост павлина. — Соскучились?

— А, лапочка — половая тряпочка! — хриплым баском отозвалась дебелая и закинула могучую, как окорок, ногу на ногу. — Выпить принес, служивый?

Сога прихватил бутылку за горлышко, выволок из кармана и встряхнул ею в воздухе. Вино соблазнительно булькнуло .

— А? — засмеялся он и еще раз встряхнул бутылку: — А?

Дебелая оживилась, затушила о скамейку окурок, достала из сумочки складной пластиковый стаканчик, дунула в него, изгоняя видимую ей одной соринку .

Дешевое плодово-ягодное вино после первого же стаканчика ударило мне в голову. Повеселевшими, бессмысленными глазами я всматривался в девиц, и чем больше всматривался, тем больше ощущал легкую тошноту, как если бы хватил лишку — не вина, а странных жизненных впечатлений, каких раньше никогда у меня не было. Девицы не нравились мне, особенно дебелая — развязная, наглая баба. Вторая — маленькая — все так же была незаметна, но нам хватало и первой. Она насмешничала, дразнила Согу, курила сигарету за сигаретой, стряхивая пепел на большие, как булки, груди, в два глотка выпивала содержимое стаканчика и,

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

денных мной ранее. Лепнина, портики и арки, островерхие черепичные крыши домов, по преимуществу трехэтажных, тесно прижавшихся друг к дружке и тянувшихся вдоль тротуаров сплошной каменной стеной, храмы, скверы, ратуша, наконец странный, красивый дом-корабль, разрезающий носом волны-улицы, — все это представлялось каким-то нереальным средневековьем, но не угрюмым, а светлым, ярким, праздничным .

Право, не город, а загляденье! Каково мне будет здесь, на этом островке остановившегося, изумленного времени?

И тут подумалось: как мало видел я за свою недолгую жизнь! Сколько есть еще райских мест, красивых городов, древних замков и храмов, котоМИХАИЛ ПОЛЮГА рые, вероятнее всего, я никогда не увижу... Но может случиться наоборот, и когда-нибудь, в ожидаемом прекрасном будущем, жизнь мне улыбнется: эти места, города, замки, храмы станут доступны и я смогу пройтись по каменным мостовым, коснуться мха в расщелинах стен, услышать колокольный звон, уловить дыхание ветра в щербатых бойницах башен .

По крайней мере, один такой город мне довелось увидеть сегодня. И станет ли кто-нибудь спорить после этого, что худа без добра не бывает?. .

Но в эту минуту мои прекраснодушные размышления были прерваны .

Обогнув мрачное трехэтажное здание, вернее — несколько зданий, сбитых в уродливую прямоугольную конструкцию, уазик свернул в узкий проулок и остановился у КПП. Створки ворот распахнулись и снова захлопнулись за нами, машина миновала огороженную забором спортплощадку, проскочила мрачную арку в кирпичной стене дома, и тотчас я понял, что мы оказались в мышеловке. То была знаменитая Коробка — сооружение из четырех зданий, замкнувших по периметру довольно большой плац, на котором несколько взводов как раз отрабатывали строевой шаг .

— Раз-два, раз-два! Выше ногу! Тяни носок! — отрывисто командовал то один сержант, то другой .

Мне свело скулы неизъяснимой тоской. Задрав голову, словно в последний раз я увидел в прямоугольном просвете над головой солнце — яркое, летнее, веселое, но тотчас сообразил, что из-за высоких стен оно не сможет заглядывать сюда по утрам и вечерам. И забора с прорехами, чтобы перемахнуть через него, не было здесь, и трава не росла — только тянулись к небу два-три рябиновых деревца, да и те едва живые, унылые, с хрупкими веточками и бледными, чахлыми листочками .

— Это еще что за тюрьма? — подавленно хохотнул Сога, оглядываясь по сторонам и втягивая голову в плечи, точно лис, угодивший в западню .

— Разговорчики! — одернул его старший прапорщик и знаком приказал нам следовать за собой .

В солнечном свете глаза его показались мне не такими черными, как в тени вокзала, — скорее темно-карими с янтарно-желтым отливом, как будто в каждый зрачок природа зачем-то впрыснула по капле смертоносного яда .

2 .

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

теку и берись за наглядную агитацию. А то библиотека есть, а агитации нет. Надо, чтобы воин читал, чтобы был грамотным воин. Все, что потребуется: перья, гуашь, ватман, — попросишь у заведующей. И вот еще что: найди прапорщика Рыжова, возьми ключи от радиоузла. Будешь художником, почтальоном и радиомехаником по совместительству. Обязанности: утром ходить на почту — да, в город, — за письмами, газетами, журналами. Еще — передавать сообщения по роте, а в часы личного времени — транслировать легкую музыку для поднятия настроения. Там найдешь кое-какие пластинки. Ну и, разумеется, рисовать. Задача ясна?

— Так точно!

МИХАИЛ ПОЛЮГА

— Чего стоишь? Выполняй .

— Командир отделения сержант Конин... — замялся я .

— Какой еще Конин? Доложишь командиру взвода, что я приказал .

Все, свободен!

Приказ майора Калины не произвел на взводного того впечатления, на которое я рассчитывал. Он покривился, уничижительно посмотрел на меня, точно видел впервые, покачал головой и сказал только: «А экзамены будет за тебя сдавать папа Карло?» — на что я развел руками с видом покаянным и сокрушенным, но не лишенным завиральной бодрости: мол, ничего страшного, и не такое видали.. .

Что до сержанта Конина, то разговор с ним и вовсе не получился .

Он смерил меня с головы до ног таким взглядом, каким заядлые стрелки в тире целятся в мишень, потом притянул за ремень и выдохнул в лицо:

— Ну, теперь гляди... Сам напросился.. .

И тотчас лучезарное сияние майорских звезд на погонах замполита как-то приуменьшилось, поблекло в моих глазах .

3 .

Вскоре я пообвык в Коробке. Более того, если бы не мое ежедневное противостояние с сержантом Кониным, жизнь в учебной роте стала бы для меня вполне сносной и даже не лишенной некоторых приятных моментов. Большую часть дня я был предоставлен самому себе: утром отправлялся на почту, возвратившись — сортировал письма и газеты, потом малевал плакаты с цитатами из классиков в библиотеке, а когда выпадала свободная минута — запирался в радиоузле и отсиживался там до отбоя .

Особым счастьем было для меня время утренних прогулок по городу .

С маленьким чемоданчиком в руке я выходил за ворота КПП в Казарменный переулок, шел мимо красно-бурой кирпичной стены казарм, заворачивал на Главную улицу и там замедлял шаг, полной грудью вдыхая воздух недолгой и потому особенно сладостной и желанной свободы. Через дорогу, наискосок от Коробки, белела колоннами прямоугольная, слегка выгнутая арка — вход в Центральный парк культуры и отдыха. Там мы бегали по утрам — с голыми торсами, тяжело дыша и топоча кирзачами, сначала устремлялись в боковую аллею, оттуда заворачивали на главную и по ней возвращались к арке. Тело быстро привыкало к знобкой проК СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

Калине .

Замполит с тем же выражением лица, с которым я впервые его увидел, интересуется, скоро ли закончу оформление библиотечных стендов .

— Что-то ты не торопишься, — пеняет он и пытается хмурить брови, но выходит не очень убедительно: на утомленном жизнью лице скорее выражение глубокого прискорбия, чем праведного гнева. — Ты уж постарайся, будь добр. Я ведь за тебя поручился .

— Так точно, постараюсь! — уверяю, испытывая мимолетный стыд:

я ведь и вправду не очень расторопен, памятуя присказку, что солдат спит, а служба идет .

МИХАИЛ ПОЛЮГА

Мне немного жаль старика: каково это — служить, служить, мечтать о генеральских лампасах, а дослужиться всего-навсего до майорского звания, ко всему — прозябать под конец службы в жалкой, ничтожной медицинской роте! Откровенно говоря, с некоторых пор наша учебка представляется мне не чем иным, как местом отсидки офицеров-неудачников перед увольнением в запас. Взять хотя бы командира роты подполковника Штеренберга — тот еще, казалось бы, армейский волк, с безупречной выправкой, чеканными командами и бравым видом, но опять же возраст (он старше майора Калины), лоснящаяся плешь ото лба до затылка, тугое брюшко, а полковника все не присваивают, и быть ему до скончания века ротным командиром. Этим двум под стать третий — прапорщик Рыжов:

скучный, серый, желчный неудачник из какого-нибудь строительного ПТУ, и самое лучшее место для него — здесь, в армии. У каждого из них своя печаль, а тут еще я со своей хитрой ленью .

Лучше бы он заорал на меня, этот тихий добряк майор Калина!

Полный раскаяния, я бегу из кабинета замполита в библиотеку .

Библиотекарша Эмма Михайловна, милейшая женщина средних лет, по слухам — жена дивизионного штабиста, не крупного, но многообещающего, пьет чай с конфетами, укрывшись за библиотечной стойкой .

Она аккуратна, хорошо одета и довольна собой, и когда подносит ко рту фарфоровую чашку с чаем, то изящно отставляет мизинчик в сторону и делает маленький глоток, потом еще один и еще один. От конфеты откусывает по крохотному кусочку, едва приоткрывая коралловый рот с двумя рядами мелких белых зубов .

— Доброе утро! — произносит она и улыбается мне так, как улыбаются из вежливости отдаленно знакомые люди. — Хотите чаю?

Чай удивительно ароматен, скомканная конфетная обертка на блюдце напоминает о позабытом вкусе шоколада, и я невольно проглатываю слюну, словно увидел заморскую диковинку, недоступную простому солдату .

Эмма Михайловна наполняет такую же, как у нее, чашку и подает мне. Потом кладет на стойку конфету, я узнаю по обертке «Белочку» — и мимолетная память о беззаботной жизни на гражданке торкает и сжимает мое сердце печалью. Но тотчас я забываю о печали: надобно следить за собой, чтобы не ударить в грязь лицом, — отхлебывать бесшумно, а над конфетой измываться, как это делает она, растягивая наслаждение, хотя

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

куча все не убывает.. .

Наконец под утро картошка почищена, посуда вымыта и расставлена по стеллажам, и мы со странным ощущением в груди, легчайше-невесомым, бессонным, разбредаемся по казармам — спать, спать! И только я медлю: ведь и часа не пройдет, как дневальный прокричит «подъем!» и сержант Конин, наплевав на устав, растолкает меня и погонит на зарядку .

Ну уж нет, спасительный ключ — в кармане! И я заворачиваю в библиотеку, запираюсь на два оборота, укладываюсь на ковровую дорожку и, подсунув словарь Ожегова под щеку, блаженно закрываю глаза. Но сон непрочен, я нервозно прислушиваюсь, я полон тревог и опасений, как из

–  –  –

4 .

Вселенское одиночество — вот душевное состояние, с которым я служил в армии. Мне всегда казалось, что я и армия по определению несовместимы. Меня погрузили в нее, как в некую субстанцию, в которой надо было на время раствориться, но не получилось: я оказался инородным телом и тело это упрямо не желало растворяться, но и вытолкнуто этой субстанцией быть не могло. На мне была военная форма, я был ограничен в праве выбора, волеизъявления, передвижения, я выполнял, как умел, приказы и требования командиров, но при всем при этом оставался котом, который гуляет сам по себе, внутренне отторгая армейские устои, внешне следуя им исключительно в силу жизненных обстоятельств .

Не знаю, откуда взялось это неприятие, это отторжение. Может быть, причины крылись в генной памяти? Мой дед Михаил Михайлович, которого я никогда не видел, в Первую мировую окончил школу прапорщиков и, хотя повоевать не успел, едва не был расстрелян пьяными красногвардейцами как белый офицер. На Западной Украине, в Городке, где он пытался укрыться от красного террора и где, точно волны, схлестывались три армии: украинская, польская и красная, большевистская, — по неведомым мне причинам оказался в польской армии, попал в плен и едва не был расстрелян во второй раз. И снова деду повезло: то ли судьба не успела доплести свои затейливые нити, то ли вмешался банальный случай, но его отпустили. Но глаз с тех пор уже не спускали, поставив на тайный учет в ОГПУ. Затем третий арест, приговор «тройки», глухая июньская ночь, общая могила на пустыре за еврейским кладбищем в Житомире.. .

Но, скорее всего, генная память была ни при чем. Все гораздо проще: я жил в те годы с убежденностью, что человек рожден свободным, тогда как армия с принуждением, муштрой, казармой, сужением личного пространства — очевидная несвобода. И лишь теперь, по истечении стольких лет, я осознал, что армия — только одна из множества несвобод .

Что человек не может быть абсолютно свободен и сами жизнь и смерть —

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

5 .

Прошло лето, настала осень, теплая и сухая. В первых числах октября в учебку прибыли члены экзаменационной комиссии: суровый, неподкупный майор медицинской службы и моложавый, разбитной капитан .

А поскольку оба прибыли издалека, командир роты подполковник Штеренберг приказал переоборудовать один из кабинетов в гостиничный ноМИХАИЛ ПОЛЮГА мер: были поставлены две кровати, телевизор, на окна повесили занавески, а дощатый пол устлали ковровой дорожкой из библиотеки. Под конец в кабинет занесли два ящика пива, и, когда несли, бутылки заманчиво позвякивали о металлические прутья ящиков, вызывая у нас приступ жажды и обыкновенную зависть .

Накануне экзамена мы до ночи корпели над «Учебником санитарного инструктора», потрошили и упаковывали санитарную сумку, снова и снова накладывали шины и жгуты, бинтовали друг другу предплечья, головы, шеи, заучивая различные виды повязок .

Под конец этих мучений взводный, почему-то косясь на меня и тяжко вздыхая, напутствовал нас словами:

— Если в столе окажется учебник, хотя бы спишите правильно .

— Учебник, да! — воздел горе указательный палец Кавун, коротышка с вытянутым, будто молочный кувшин, лицом, румянцем на щеках и крохотными глазами-изюминками, пользовавшийся авторитетом во взводе, хотя, по моему глубокому убеждению, — дурак, каких поискать. — Надо пронести учебник! Чтобы прочитал, оставил книжку в столе, пошел отвечать, а другой читает... Кто первым пойдет, тот и пронесет .

— Пойдете по списку, — сказал взводный, приободрившись. — Кто у нас на «А»? Алекперов?

Как все-таки хорошо, что я оказался во второй половине списка!. .

И вот он, экзамен. Наш учебный класс, преподавательский стол, цветы в вазе, бутылка минеральной воды. За столом экзаменаторы: посередине — майор, по краям — капитан и наш взводный. Каково ему теперь, взводному? Он что-то шепчет, вертится, заглядывает то в экзаменационную ведомость, то в глаза вершителей наших и его судеб .

Вытянув билет, я уселся на свободное место, изобразил задумчивость на лице, как если бы вникал в первый вопрос, а тем временем запустил руку в стол и пошарил на полке — учебник оказался на месте. Попытался незаметно перелистать страницы, но узкое пространство полки не позволяло, и тогда, с невинным выражением поглядывая на экзаменаторов, я разложил учебник на коленях. Сердце колотилось, мелькала неотвязная мысль, что меня сию же секунду разоблачат и погонят из класса. Но никто из экзаменаторов и с места не сдвинулся. Майор глядел перед собой, словно пытался рассмотреть что-то на противоположной стене, и то и дело прикрывал выпуклые желтые веки, — тогда казалось, что он болен

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

чания экзамена в коридоре. — Взяли, да?»

Но радовался я рано. Как оказалось, отметки заносились карандашом в экзаменационный лист не случайно, а чтобы их можно было впоследствии подправить. Не знаю, взводный ли постарался или кто иной, но мое «отлично» оказалось против фамилии Кавуна, а его «удовлетворительно» переползло в графу против моей .

— Ну-ну, что ты! — устыдившись горькой обиды в моих глазах, обнял меня за плечи взводный. — Кто знал, что ты ухитришься сдать?

А вышло вон как... Ничего, месяц-другой походишь младшим сержантом, потом сержанта тебе присвоим. Ты, главное, давай служи!

МИХАИЛ ПОЛЮГА

6 .

Коробка временно опустела. Новоявленные сержанты разъехались по местам новой службы, молодое пополнение только начало прибывать, те же, кто остался в учебке командовать отделениями (в том числе и я), маялись от безделья в ожидании денежного довольствия, чтобы сброситься и «обмыть» лычки. В числе первых уехал Ярослав Сога, укатил и Кавун, перед отъездом покрасовавшись в погонах с тремя лычками вместо заслуженных двух. Впрочем, если исчезновение Кавуна оставило меня равнодушным, то без Соги, с которым мы изредка обменивались словомдругим, одиночество мое усугубилось, стало безысходно-давящим. В самом деле, не беседовать же мне о высоком и прекрасном с сержантом Кониным!. .

— А ты, как я погляжу, шустрый, — сказал он как-то с кривой усмешкой, и, помнится, я подумал, что тонкие бескровные губы сержанта напоминают плохо зарубцевавшийся послеоперационный шов. — Уломал майора Калину, остался в роте — зачем? Какой из тебя командир отделения? Недоразумение, а не командир! Попросился бы ты в «линейку», пересидел бы спокойно где-нибудь в лазарете. Так нет же... Дурак ты, парень! Ну, смотри, еще ничего не кончилось для тебя.. .

Он поднял палец, но почему-то не решился ткнуть меня в грудь .

«А твое время для меня кончилось! — подумал я, глядя вслед Конину, и еще подумал со злорадством получившего свободу раба, что ладно скроенная фигура сержанта имеет один существенный недостаток: кривые ноги. — Козу он объезжал, что ли?»

И вот настал день, когда месячное денежное довольствие было выдано. Мы тотчас сбросились, подсчитали собранную сумму — она оказалась по тем временам весьма впечатляющей, целых шестьдесят рублей, — потом долго спорили, что будем пить и чем закусывать на нашем вечернем сабантуе. Остановились на вине: «Рожеве міцне», нареченное в народе «огнетушителем» за большие темные бутылки, привлекло нас внушительной емкостью и дешевизной .

— На закуску возьмете докторской колбасы и консервов — кабачковой икры, салата «Любительский», бычков в томатном соусе, — наК СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

7 .

В этот раз пополнение прибыло странное, если не сказать больше .

А может, оно всегда было таковым — пополнение, только мне об этом мало что известно. Как бы там ни было, в отделении, командовать которым довелось мне, оказались по преимуществу сельские парни, селюки, малообразованные и не слишком умные. Карта так легла, звезды ли на

МИХАИЛ ПОЛЮГА

небе перетряхнуло, но из дюжины курсантов только два-три человека могли грамотно писать и внятно выражать мысли и только у них что-то еще, кроме естественных человеческих потребностей, прочитывалось в глазах .

Теперь, по истечении лет, я понимаю, что был по-снобски предвзят:

каждый человек несет в себе жизненный опыт, наполненность собственным неповторимым бытием, свое осознание окружающего мира. Но тогда все, что было в стороне от моих привычек и интересов, вызывало у меня насмешку и отторжение .

И вот с первых минут я невзлюбил курсантов отделения, а они, в свою очередь, ответили мне взаимностью. Громила Смаль изначально показался мне идиотом и уродцем, толстого Громяка мать, по всей видимости, уронила в младенчестве с табурета, хрупкий Ясько напомнил подпаска, хворостиной гонявшего гусей на водопой...

Ну а что они думали обо мне, я сообразил на утреннем разводе, когда, заступив в наряд помощником дежурного по роте, писклявым голосом прокукарекал команду:

«Рота, равняйсь! Смирно!» То-то потом в курилке стоял хохот, то-то потешались над петушиным дискантом новобранцы! А вот командир второго отделения сержант Яковец, плотный, упругий, пригибавший шею, точно молодой бычок, и отдававший команды негромкой, четкой скороговоркой, курсантам почему-то нравился. А потому, уверял себя я, что он такой же по складу ума, как Громяк со Смалем.. .

Так началась наша совместная служба. В свое время, совсем недавно, я тоже был нерадивым курсантом, но теперь спрашивал с подчиненных со всей строгостью, на которую был способен. Парадокс? Как сказать .

Меня долго сжимали, как стальную пружину, — и вот пошел мгновенный откат.. .

— Смаль! — насмешничал ядовитым тенорком я. — Просто не курсант, а джентльмен! Киса возле Провала*. Не знаете Кису? Перешить подворотничок, подтянуть ремень, почистить сапоги — а после я вас познакомлю .

Или потешался над Громяком:

Намек на сцену из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев», где Киса Воробьянинов просит милостыню у входа в карстовую пещеру Провал в Пятигорске .

— Вы, любезный, случайно, не переодетая женщина, нет? Не Шурочка Азарова*? Так почему пританцовываете, как баба с авоськой? НуК СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

мужчину .

И тут Ясько заплакал. Не попытался закрыться, удрать или дать сдачи — стоял, повесив руки, и вдруг заплакал. Сначала всхлипнул, потом

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

покатились слезы, горькие, как у беззащитного, обиженного подростка .

Ах ты боже мой! Тут только я разглядел, что он и вправду подросток, что глаза у него чистые, голубые, прозрачные — детские глаза, не вызревшие к отпору, что ему здесь, в армии, в казарме, рядом со мной, так тяжко и невыносимо, так одиноко, что хоть вешайся или беги отсюда, что.. .

«Я стал Кониным! — ошарашенно сказал себе я, испытывая не меньшее потрясение, чем этот обиженный мною мальчик. — Я стал Кониным!

Как это могло случиться, что я стал Кониным? Как?!»

Руки у меня задрожали, на глаза навернулись слезы, между лопатками стало знобко и тревожно, но я не рискнул оглянуться и посмот

–  –  –

8 .

После происшествия в парке весь мой командирский запал погас, как и не было его никогда. Снова я стал отрешен, задумчив, замкнут, совсем потерял интерес ко всему, что меня окружало. Как марширует рота, кто волынит, а кто делает успехи, оставляло абсолютно равнодушным: и пусть, и ладно, все равно не переделаешь — ни человека, ни мир вокруг него. И снова тоска стала заедать.. .

Но вместе с тем появился у меня интересный собеседник — курсант Голубович, белорус, за какие-то дела, мне неведомые, вылетевший с первого курса истфака Минского государственного университета. Это был высокий, худощавый, белобрысый парень, державшийся независимо и, судя по всему, пользовавшийся авторитетом в отделении. Мы как-то разговорились, будучи в наряде, потом толковали о том о сем до утра и так увлеклись, что я едва не проворонил уснувшего на часах у оружейной комнаты Громяка .

— Спит, скотина! — сказал я белорусу, вернувшись после обхода постов в дежурную часть .

— Громяк?

— Он самый! В обнимку с автоматом! Я автомат потянул — держит, из рук не выпускает. Говорит, не спал, только присел у двери. Ноги, говорит, замлели. Врет на голубом глазу .

— Ну, автомат — пустяк, главное — не давать ему гранату!

Мы оба знали, о чем речь, и вполголоса хихикнули, чтобы ненароком не разбудить дежурного по роте, старшего лейтенанта Виленчука, с головой укрывшегося шинелью на колченогом топчане и то и дело посвистывающего во сне гриппозным носом .

Громяк на прошлой неделе едва не подорвал себя вместе с Виленчуком учебной гранатой .

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

9 .

МИХАИЛ ПОЛЮГА

Будни тянулись, будто на телеге, запряженной волами. Но вместе с тем приближалось замечательное предновогоднее время, время надежд на что-то новое, лучшее, необыкновенное .

В преддверии праздника командование вознамерилось развлечь самых достойных, я почему-то оказался среди них — и вот человек пятнадцать из нашего взвода отправились на новогодний вечер в клуб какой-то фабрики, не то перчаточной, не то чулочной. С умыслом или по какой-то иной причине, но в клубе оказались в основном девчата и молодухи, нарумяненные, ожидающе-тревожные, сладко пахнущие карамелью и недорогими духами. После самодеятельного концерта, где девчата должны были петь, а курсанты плясать, предполагались танцы .

Смутно помню крохотный зал фабричного клуба, проигрыватель, две-три танцующие пары. Какая-то неловкая девочка, опустив голову и пунцово краснея, пригласила меня, положила руки на плечи, старательно двинулась в такт мелодии, но раз за разом оступалась, сбивалась с ритма. Я молча вел, как важный, надутый гусь, которому нет никакого дела до кур, снующих под ногами. Девочка решительно не нравилась мне или была иная причина, о которой не догадываюсь по сей день, но я вел себя с ней по-жлобски: не проронил ни слова, глядел за ее плечо на другие пары и, едва дождавшись окончания мелодии, оставил партнершу у стены и потопал из клуба на морозный декабрьский воздух .

Здесь курили такие же закомплексованные мальчишки, как я. Ктото раздобыл бутылку вина и пустил по кругу. Я тоже сделал глоток-другой, затем зашел за угол, отыскал подмороженную скамейку, сел и стал считать снежинки, пролетающие перед глазами: одна, другая, третья.. .

Было грустно и одиноко. Вспомнились родной дом, зазноба, которой я за месяцы службы не написал ни строчки и вряд ли когда-нибудь уже напишу, книги, тропинка в сад, кусты сирени и жасмина, прогнувшиеся под тяжестью снежных шапок, две шустрые рыжие белки, прижившиеся в дупле соседской ели, и как подкармливал их орехами — вспомнилось все, что было прежнего у меня и что есть теперь. От воспоминаний тоска сдавила еще пуще. Года не прошло, как я в армии, а ощущение напрасности не отпускает, день ото дня становится тягостней, невыносимей. Что-то будет дальше: привыкну ли, удержусь ли на этом круге или когда-нибудь соскользну, сорвусь и — бог весть.. .

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

10 .

Под Новый год, без пятнадцати двенадцать, подполковник Штеренберг прибыл в роту, чтобы поздравить личный состав с праздником .

Он животом вперед прошествовал перед строем курсантов, четким командным голосом огласил приветствие, пожелал нового счастья — и был таков. А нас уложили спать .

МИХАИЛ ПОЛЮГА

Но нового счастья не случилось. А неделю спустя произошла трагедия, о которой, сколько буду жив, забыть не смогу .

Одним из объектов, где курсанты нашей роты, наряду с другими, несли круглосуточное дежурство, были дивизионные воинские склады .

Насколько помню, на складах содержались боеприпасы, противогазы, укомплектованные медицинские сумки, носилки, запчасти к автомобилям и мотоциклам и еще много чего, необходимого на первое время в случае внезапной войны. Были там и склады войск радиационной и химической защиты, и черт его знает, что именно на этих складах хранилось .

Как бы там ни было, но по периметру ходили часовые с автоматами и с полным боекомплектом, в дежурке пылал в печке уголь-орешек, отдыхали на топчанах сменявшиеся каждые три часа караульные. Одним словом, обычная воинская рутина, сон в долгую зимнюю ночь.. .

И вот после новогодних праздников все здесь пришло в движение:

склады перемещались за город, а освободившиеся помещения разбирались. По этой причине режим строго охраняемого объекта был ослаблен — курсанты спали, топили в караулке печку, резались в подкидного дурака .

Да и ворота на территорию часто оставались открытыми: заезжали самосвалы, вывозили строительный мусор — раскрошенный кирпич, подгнившие балки, шифер, горы осыпавшейся штукатурки.. .

И вдруг в один из дней, когда курсанты моего отделения заступили в наряд, взводный вызвал меня в дежурную часть и отрывисто приказал:

— Поднять тех, кто свободен от наряда. Получить санитарные сумки, противогазы и выдвинуться к складам. Только тихо! Разговоры отставить! И... — Лицо его стало землисто-серым, губы задрожали. — Ничего делать не надо, все уже сделано без вас. Вы там — на всякий пожарный.. .

— Что-то произошло? — не по-уставному спросил я .

— Дети... Один шкет малолетний и другой... Нашли на развалинах, где были химсклады, капсулу, как-то вскрыли... Зарин!.. Ты понимаешь?. .

Капитан Лебедев случайно увидел, подхватил на руки и в госпиталь... Там недалеко, но на полдороге тоже упал... Нет ребятишек. И капитана нет .

Только никому ни слова! Паники еще не хватало... Территорию оцепили, ищут — вдруг еще капсулы остались. Пропади оно все пропадом!.. Иди, что стоишь? Поберегись только.. .

Зарин? Что такое этот зарин? Я был тогда плохо подкован, и если бы не слова взводного, что дети и капитан Лебедев погибли, пропустил

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

— Разрешите доложить? Увез в штаб дивизии .

— Что-о? Да он сошел с ума! Немедленно отозвать! Сию же минуту!

Но отзывать подполковника Штеренберга не пришлось: в ворота как-то боком, припадая на рессорах, вкатился уазик командира медицинской роты, и тот, придерживая на животе злополучный ящик с капсулой, уже несся на полусогнутых к начальнику штаба дивизии .

— Товарищ полковник.. .

— Молчать! — заорал штабной, багровея и потрясая в воздухе кулаком. — Как вы посмели — вынести это в город, да еще в штаб потащили?! Совсем рехнулись? Вы преступник, подполковник Штеренберг! Я

МИХАИЛ ПОЛЮГА

вас предам военному трибуналу!

«И в самом деле, — подумал я, от греха подальше укрываясь в дежурке, — а если бы капсула разгерметизировалась в штабе, в парке или где-нибудь у детского сада — что тогда?..»

Неотвязное саднящее чувство в душе, сидящий у печки с кочергой заторможенный и безучастный Рат, полковничий рев, не стихавший за спиной, за грубой, обитой металлическими полосами дверью дежурки, — неужели это все, что предназначено мне судьбой? А может, и меня где-то ждет капсула со смертельным газом без цвета и запаха, а я, собираясь жить долго и счастливо, даже не догадываюсь об этом?. .

11 .

Весной несколько сержантов, в том числе и я, были направлены на курсы политпросвещения в Доме офицеров. Мы выходили из Коробки во второй половине дня, сворачивали с Г лавной на улицу Кобылянской и шли, мешаясь с праздной публикой, на Театральную площадь .

Я всегда любил весну, первое тепло, промытое капелью солнце, ручьи, подсохшую брусчатку мостовой, любил возвращение к жизни всего живого. А если еще — глоток свободы, пусть недолгий, но животворящий!. .

И мы ухитрялись наслаждаться этим глотком, как могли: не только внимали унылым лекторам, но и сидели где-нибудь в тихом сквере, сбегали в кино, проникали на концерты, изредка случавшиеся в Доме офицеров .

Мешал нам только один человек — сержант Остерис, спортивного вида литовец, мускулистый, широкоплечий, державшийся особняком и бывший на хорошем счету у командования роты за принципиальность, пунктуальность и образцовое несение службы .

— Ну что, в кино? — спрашивал кто-нибудь по окончании семинара .

Все с готовностью кивали головами: когда еще подвернется удобный случай? И только Остерис поджимал губы, обводил взглядом стальных глаз каждого и сухо отрезал, чтобы всем было понятно:

— Я не пойду. Вечером у меня спортзал. А вы, если решили, идите .

Как же, пойдешь тут, если Остерис явился в роту, а мы неизвестно где!

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

кидываясь парой-другой фраз, ворочали железо. Потом передыхали, обливались водой, и при этом я нет-нет да и поглядывал в зеркало: как там мышцы? Скоро ли станут такими, как у Остериса?

Но, как ни странно, при этом ни дружбы, ни хотя бы открытости между нами не случилось: я ничего не знал об Остерисе, он не расспрашивал меня и, как порой казалось, совершенно мной не интересовался .

Впрочем, подобная отстраненность была вполне созвучна нашим характерам.. .

А потом с Остерисом случилась неприятность: командование роты за что-то на него взъелось. Из передовиков он вылетел в отстающие, его

МИХАИЛ ПОЛЮГА

начали уличать перед строем в каждой невинной оплошности, а там и вовсе влепили выговор .

Литовец еще сильнее сжал губы, посерел, как бы съежился, но смотрел по сторонам все тем же упорным, независимым взглядом .

А тут еще мне наскучил культуризм и я стал отлынивать от тренировок.. .

Как-то мы столкнулись лицом к лицу в пустом коридоре.

Он посмотрел сквозь меня холодным, невидящим взглядом, потом вдруг ухватил за рукав и сказал, проговаривая слова с деревянным прибалтийским акцентом:

— А ведь и ты такой же... Как все в этой стране.. .

— При чем здесь страна? — опешил я. — Тебе страна выговор объявила?

Он что-то пробормотал на литовском, потом склонился и обронил мне на ухо:

— Вы зачем к нам пришли? Вас никто не ждал — вас, вашу страну, вашу армию... Можешь пойти и на меня доложить.. .

Остерис ушел, а я еще долго думал: почему доложить, кому доложить, о чем? О том, что многие из них, оказывается, ждали немцев?

Но — доложить?.. Нашел стукача! За поганое это слово надо было дать ему в морду.. .

12 .

В начале апреля, когда весна в Черновцах в разгаре, младший сержант Перепелкин дал мне почитать книгу о любви «Игра в жмурки» .

Я прочитал и взволновался — больно уж весна была хороша!. .

А в конце апреля нас с Перепелкиным командировали от медицинской роты в Узбекистан за молодым пополнением. Человек пятнадцать сержантов из различных подразделений учебной дивизии разместились в общем вагоне поезда Черновцы — Москва, офицеры ехали в плацкартном .

Накануне отъезда я известил мать, что поезд проследует через узловую станцию Казатин. Замечательная станция Казатин! Две платформы, Киевская и Шепетовская, Николаевский вокзал с высокими потолками, два-три буфета, киоски «Союзпечати». Но главное — в получасе езды от

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

МИХАИЛ ПОЛЮГА

Однажды, когда состав впервые за несколько часов пути остановился на каком-то невзрачном запыленном полустанке, мы увидели ишака .

Серый, равнодушный, покорный, тот лежал подле какой-то дощатой клетушки и подергивал ушами, отгоняя слепней. То-то было радости, тото — восторга! Трое из нас, мальчишек в погонах, высыпали из вагона, подбежали, стали хлопать ишака по спине, теребить за уши, тянуть за хвост. Со шкуры, будто с затоптанного ковра, тучей поднялась пыль .

Ишак и головы не поднял, потом откинулся на бок и лениво дрыгнул ногой в сторону надоедливых приставал .

— А-а! — кричали мальчишки, приплясывая и гогоча. — Лягается!. .

А-а!

Но вот поезд тронулся, потянулась унылая, продуваемая ветрами степь — и на душе снова стало сумеречно и тоскливо. Гитара уже не бренчала, песни не пелись, анекдоты не веселили, карты были заброшены — только покачивание, сонный взгляд, зевок, затухающее звучание недолгого разговора.. .

А наутро, едва разлепив глаза, мы приникли к окнам в изумлении и восторге. Степь волшебно, неузнаваемо переменилась: это уже была не степь, а необозримое маковое поле. Сияло утреннее солнце, синели вдалеке покатые холмы, а вокруг, на сколько хватало глаз, горели алым огнем маки, маки, маки!. .

— Подъезжаем! Ташкент! — пробегая с веником по вагону, прокричала озабоченная проводница .

Медленно приплыло и остановилось напротив окон здание вокзала .

Мы вышли из вагона и огляделись. Перрон показался на удивление безлюдным и тихим, было солнечно, но все еще прохладно, от колесных пар густо тянуло смазкой и нагретым железом .

«Ничего странного, — подумал я. — Сегодня Первое мая, все на параде. Что им делать на железнодорожном вокзале?»

Неторопливо, вразвалку подошли офицеры, приехавшие в плацкартном вагоне, — помятые, утомленные, с опухшими лицами.

Приземистый майор в фуражке набекрень, плохо выбритый, землисто-бледный, с красными веками, оглядел нас исподлобья, проверил по списку, все ли на месте, потом сказал, с трудом сдерживая зевоту:

— Поезд на Термез вечером. А пока свободны. Можете поехать в город, посмотреть что-нибудь. Этот, как его... Тадж-Махал. Что — в

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

–  –  –

К СТРОЕВОЙ ГОДЕН

грязно-серыми скатками матрасов на верхних полках, пыльными окнами и затхлым, стойким запахом заброшенного жилья. Кроме проводника и нас, здесь не было ни одного пассажира .

Сразу потянуло в сон. Но проводник, прослышав, что постельное белье брать не будем, наотрез отказался выдавать одеяла. Тогда я расстелил на верхней боковой полке матрас — отвратительным грязно-бурым пятном книзу — и, стряхнув соринки и слежавшиеся комочки пыли, улегся, подпер рукой голову и стал смотреть, как химики затевают пир горой .

Тот, что был развязнее и наглее, снял китель, сдернул измятый галМИХАИЛ ПОЛЮГА стук и, рассадив девиц у стола в купе напротив, скомандовал напарнику:

— Чего стоишь? Давай!

Напарник пьяненько хихикнул, ударил в ладоши, вытащил из карманов две бутылки вина и с пристуком водрузил на столешницу .

— Опля! — возбудился развязный и наглый. — Девки, пьем!

Девицы тупо и заторможенно переглянулись, и мне показалось, что они тоже пьяны, — по всей видимости, химики не зря провели время в Ташкенте .

Захмелевшие женщины никогда не вызывали во мне добрых чувств .

Отвернувшись к окну, я приладил под щеку рюкзак и принялся считать огни предместий, то и дело промелькивающие в желто-сиреневом полумраке .

Через полчаса меня разбудили пьяные голоса .

— Костя, уймись! — бормотал тот, который принес в карманах вино .

— Молчи! У химиков свои нормативы, — упирался развязный и наглый и мутно косился на девицу, зажатую им в углу скамьи. — Сниму противогаз за шесть секунд, презерватив за пять секунд, бюстгальтер за четыре секунды, часового — с трех попыток. Хочешь, покажу? Иди сюда, ближе! Дашь? — Он отхлебывал из бутылки, затем зажимал горлышко большим пальцем и ударял донышком по колену девицы. — Последний раз спрашиваю: дашь или нет?

Та кривила в ухмылке губы, клонила к столику голову и отталкивала, отводила ладонью бутылку, раз за разом ударявшую по колену с негромким, тупым хлопком. Ее подруга, сидевшая напротив, сонно прикрывала глаза, как захворавшая сплюшка, тут же встряхивалась, моргала, борясь с хмелем, сном и сторожась зарвавшегося сержанта .

Черт бы вас всех подрал!. .

Соскочив с полки, я перебрался с матрасом подальше от неугомонной компании и снова попытался уснуть. На этот раз сон пришел быстро — и так, под перестук колес, постанывание на крутых поворотах обветшалого дерева и металла, приглушенный перегородками пьяный бубнеж, я проспал час или два .

И все-таки выспаться той ночью мне не удалось — кто-то ухватил меня за плечо, встряхнул, забормотал горячечной скороговоркой:

— Вставай! Ну вставай же!.. Будешь? Если что, становись за мной.. .

Я с удивлением разлепил веки — то был Перепелкин, взъерошенный, с бегающими глазами, все порывающийся куда-то и увлекающий за собой .

— Не буду! Не хочу я вашего вина, — зевнул я, отталкивая теребящую руку .

— Ты о чем? Какое вино?! Там... там.. .

И он, тараща глаза, заплетающимся языком шепнул мне на ухо, что — там .

Меня как на батуте подбросило, и, треснувшись головой о перегородку, я живо вывернул шею и посмотрел в тускло освещенный проход вагона. Там и на самом деле происходило нечто странное, будоражащее .

Купе, которое занимали химики с подружками, было занавешено одеялом, и у этой плотной занавеси темнели смутные фигуры, в нетерпении толклись, переминались с ноги на ногу, подглядывали, шептались. Прискакал и очумелый проводник, сунулся за одеяло, возбудился, затеребил рубашку, пританцовывая на кривых ногах, но тотчас угомонился, потух, почесывая затылок, поплелся в свое купе и защелкнул за собой дверь .

— Ну? — срывающимся шепотом возопил Перепелкин. — Чего ты?

Они — сами... всем дают.. .

Воображение мое распалилось, но вместо вожделения вдруг замутило — почти так же, как бывает у подростков, отравившихся сладостями .

Я живо представил, каково это — оказаться третьим или четвертым, да еще без воды и полотенец, в грязном, пропахшем вином и потом вагоне .

Но главное, я знал, что ничего у меня, чистоплюя, не получится — ведь должно быть хотя бы какое-то чувство, нужно сначала услышать женский голос, увидеть глаза, уловить дыхание, что-то для себя понять, а уж потом... потом.. .

— Не пойду, — сказал я Перепелкину, и когда тот посмотрел на меня как на идиота, кивнул в сторону топчущихся у занавеси-одеяла: — Которым по счету — после этих?.. Не могу.. .

А про себя добавил: «И вторым наверняка не смогу...»

Наутро одна из девиц ненадолго исчезла, другая стояла в проходе, у туалета, взглядывала исподлобья и вся была жеваная, помятая, утомленная. Некоторые из ночных кутил, проходя мимо нее к умывальнику или покурить в тамбур, похохатывали, иные затаились в недрах вагона, опасаясь попасться на глаза. Укрылся где-то и Перепелкин .

Потом девицы сошли на какой-то станции, но все не уходили — молча стояли у вагона и провожали глазами уползавший поезд, как будто могли видеть притаившихся за окнами мальчишек в погонах, некоторые из которых накануне стали мужчинами .

Я же пребывал в смятении, точно заглянул за некую заветную дверцу, о которой давно мечтал, но заглянул с черного, ведущего на помойку хода.. .

–  –  –

НЕВОзВРАТИМАЯ пОРА *** Вы, фламандцы, творцы золотой полумглы, даровали мне милость:

ведь мирские обиды не так тяжелы, если сердце любовью омылось .

Как звучало красиво и строго: «реглан», и, с дождями согласно, возникало певучее имя Легран и шербурские зонтики, ясно .

И ветрами весенними мне принесло новый образ свободы, потому и ахейской триремы весло опускал я в сибирские воды .

Сколько бы ни пытались меня укатать мастера телерадиоблуда, мне мерцает надежда в зрачках у кота — несгибаемого Робин Гуда .

–  –  –

Зной 2017 года Знать не знаю, когда конец зною .

Но мое незнанье не поможет его изгнанью .

Похоже, от зноя кончится все земное .

Лежу пластом, оставил свои дела я .

Нет звуков. Не слышу даже собачьего лая .

Отменяются плачи, отменяются речи .

Вот и ночь опускается мне на плечи .

Сколько звезда глядит с небосвода — столько продлится свобода .

Дремлет трава, на обрывах песок остывает .

Однако уже светлеет. Светает. Светает!

В чащу уйти с дремучим мхом или мохом, истинно будет подстилка зеленая пухом, лекарем для изможденного духа, если уткнешься с освободительным вздохом в травы лесные, в гнилую листву и коренья .

Здесь, наконец, и придет безрассудное время .

Время беспамятства, все отменяя, настанет, освободит, ни за что отвечать не заставит .

Все мы когда-нибудь станем без роду и племени прахом .

*** Вот на тарелке лежат абрикосы и сливы, настежь в зеленое утро открыто окно .

Помню минуты, в которые был я счастливым, наперечет их, а много и быть не должно .

Так пролетает бесследно красивая птица, тает в безмолвии голос родной за плечом .

Не сокрушайся, что все это не возвратится .

Будет о чем пожалеть. Будет вспомнить о чем .

ПРОЗА

–  –  –

«Прости нас, дядя!»

От дяди осталось немного: коллекция нэцке, мешок стихов на какихто обрывках и портсигар с рыбаком, тянущим рыбу из чеканной воды .

Остальное куда-то вывезли, выкинули, когда делали ремонт .

Соня никогда у него на новом месте не была. Знала, что есть черный камень, а на камне лазерная гравировка — какой-то привет из девяностых, так ей всегда казалось. Но когда ставили памятник, у нее не спрашивали .

С дядиной семьей расстались плохо: на поминках все поджимали губы и парами, тройками уходили на кухню выяснять то, что за столом неприлично было. Соня не участвовала. Она сидела на скрипучем диване под ковром, макала в мед холодные толстые блины, и на кухню ее не приглашали .

Она могла бы напомнить, как жила у них столько лет, пока мучила фортепиано в музучилище, как он часто говорил в шутку, что отдаст Соне бабушкины украшения: у Катьки ведь на золото аллергия. Как он рассказывал ей свои истории: долгие, про волков, бегущих за северным поездом, про тощего, нескладного инопланетного певца в транссибовском вагоне, про горящую степь — верная примета, что новая война началась .

Но не было ни сил, ни желания спорить. И квартира эта была ей давно чужая, и люди в ней — чужие .

«Ты уже потом придумала, что тебе нравилось там жить, — как-то сказала мама. — А тогда жаловалась, что у них вечно беспорядок и все не как у людей». Может, и правда, не как у людей. Две беспородные лохматые собаки, вечно цокающие за тобой по всему дому; разобранный аккумулятор; какие-то детали — куча разных кронштейнов, уголков; старые радиоприемники; китайские, кислотных цветов календари с вишневыми деревьями и буддами; ЖЗЛ стопками, никогда не читанная. Сорочье гнездо, а не дом .

Зато окна выходили в зеленый яр. Летом в яру жарили шашлыки и палили костры, зимой катались на санках и картонках. По утрам Соня собиралась «в школу» под петушиные вскрики и блеянье коз: за яром город обрывался в частный сектор, в деревню .

На край яра с городской стороны кто-то притащил бетонные парковые скамейки. Дядя обычно садился на свободную и курил, пока Дик с Грэем

ХОЛОДНЫЕ ДНИ

–  –  –

Дядя на связь не выходил .

Да Соня и забыла о той истории. Когда он умер, она была уже крепко замужем, с Аленкой на руках, со своими филармоническими делами в голове. Телевизора она больше не боялась, но в тот день, когда ясно стало, что Игорь уйдет, вдруг посмотрела в коричневое зеркальное рыло старого

–  –  –

А однажды, первого мая, позвонил Вадюша. В восемь утра, в воскресенье .

Позвонил и закричал в трубку:

— Сонька! Христос воскресе! Мир-труд-май! Никуда не уходи, я тебе сейчас кулич привезу! Не уходи никуда!

Она спросонья подумала, что Вадюша собрался ей кулич тащить из Штатов, но потом умылась и поняла, что двоюродный брат звонил из аэропорта, что он уже в городе .

И не предупредил никого .

Соня не готова была сейчас его видеть. Аленка осталась у отца, Соне мечталось выходные провести по-человечески: проснуться когда захочется, медленно выпить кофе... Все делать медленно и неспешно, запихнув подальше тревогу о том, что жизнь проходит зря, что срочно нужно вспомнить что-то полезное и сделать это как следует, пока есть время .

Вадюша о таком даже не задумывался. Носился по всему свету, занимался скупкой какого-то старого хлама, и на что он жил, было совершенно непонятно. Как птица перелетная. Соня представила Вадюшу — одышливого, полного, в очках с толстыми линзами. Ну и какая птица из него получилась бы? Киви, что ли?

Она надеялась, что он зарулит куда-нибудь и забудет про нее, как всегда забывал. Память у Вадюши была чудо какая избирательная: помнил он только то, что было ему интересно, и Соня с Аленкой в этот круг обычно не входили .

Вадюша был дядиным сыном от первого брака и у отца появлялся редко, но каждый раз — как ураган, с сумками непонятной мордовской колбасы, с блоками сигарет, какими-то фигурными бутылками и конфетами, названий которых Соня ни до ни после не встречала. Однажды, например, притащил полный коньяка стеклянный меч .

Дяде все нравилось. Меч, наверное, до сих пор пылился на шкафу рядом с моделями кораблей и аккордеоном .

Даже на поминки Вадюша приехал шумно, как цыганский табор, с трехлитровой банкой белого меда и долго рассказывал Соне на кухне про

ХОЛОДНЫЕ ДНИ

–  –  –

ХОЛОДНЫЕ ДНИ

Вадюша начал с погоды и значков, поспрашивал о монетах, а потом сцепился с дедом за вождя. Меньше, чем за тысячу, тот отдавать не хотел, а Вадюша, размахивая руками, пытался ему растолковать, что это грабеж .

— Да я всю жизнь голодаю, я ребенок войны! — выкинул старик главный козырь, когда понял, что дело движется к пяти сотням .

— Недоношенный? — цинично процитировал Вадюша молодежную песню, деду, конечно, неизвестную. — Да ты меня тоже пойми. Мне тут некогда с тобой, мы на кладбище опаздываем!

— На кладбище — всегда успеете, — не остался в долгу «ребенок

ДАРЬЯ СЕЛЮКОВА

войны», но в конце концов уступил Ильича за пятьсот .

Соня все это время стояла на крыльце шашлычной и пила приторный кофе из автомата. И думала, что же постоянно делает не так, почему замечают ее, как только что-то нужно. Ладно бы только Вадюша, ведь и остальные туда же. Сделай то, съезди туда. И отказаться нельзя, и тошнит. Сначала кажется, что ничего, а потом поднимается откуда-то из самой глубины тошнота и одиночество .

Зачем вообще ездить на кладбище? Что толку от этих могил? Ни увидеться, ни поговорить. Ну приедут они туда, выдернут пару сорняков, оставят бомжам крашеные яйца и конфеты. И что? Кому от этого будет лучше? Дяде, что ли? Или Соне? Или Вадюше?

Вадюше-то это зачем?

Подумала и тут же отругала себя. Вадюша — сын. Конечно, он любит отца, вот и приехал. Пока отец в больнице мучился — не приезжал, когда надо было инвалидность выбивать — не приезжал, но, конечно, любит ведь... И памятник на его деньги поставили, хороший .

Кому только нужна такая любовь?

Она не знала, как дядя относился к Вадюше. Они об этом никогда не говорили, и вообще дядина жизнь была для нее потемки. Он просто был, со своими папиросами и рассказами про телевышку. А потом его не стало, но, даже будь он жив, Соня давно выросла и не могла представить, о чем бы она с ним говорила. Слишком выросла для его волшебной страны .

Не на Игоря же жаловаться? Про Игоря она с родней не говорила: пронизывал жгучий стыд непонятно за что. За то, что не смогла, за то, что знала: за спиной ее жалеют. А может, не жалеют, может, говорят, что сама виновата. Они-то Игоря любили. Вадюша вон до сих пор о нем спрашивает, хотя мог бы уже обратить внимание, что Соня в соцсети «ВКонтакте» сменила фамилию обратно на девичью .

Чтоб Вадюша — и заметил? Много захотела .

Он отбил наконец своего Ленина. Так они и ехали дальше втроем, Ильич — на заднем сиденье. Почему-то это Соню еще больше раздражало. Как идиоты с этим бюстом. А если кто-нибудь увидит?

У кладбища было не приткнуться: везде машины. Пришлось парковаться далеко от входа, а потом ковылять по песку, глотавшему каблуки, как трясина .

От красок рябило в глазах. Каждый апрель возле метро расцветали клумбы ядовито-ярких искусственных цветов; Соня никогда не видела,

ХОЛОДНЫЕ ДНИ

–  –  –

ХОЛОДНЫЕ ДНИ

на стол, ложечка сама качается и звенит». Почему это запомнилось, а важное — нет? Может, рассказы — неправда? Но что тогда правда? Ведь он существовал не только на словах, он был, был! Помнит же его сын.. .

— Соня, — озабоченно позвал Вадюша. — Сестра, мне нужна твоя помощь! Мне нужно знать, бешеная собака была или нет, это вопрос жизни и смерти! Нам надо ее поймать и отвезти в больницу!

— С ума сошел?! — Соня рванула из земли клок травы так, словно волосы кому-то выдирала. — Не буду я ее ловить!

— Тогда посмотри: там все нормально? Крови нет?

ДАРЬЯ СЕЛЮКОВА

Она повернула голову и увидела, что Вадюша, стоя к ней задом и нагнувшись, возится с ремнем, держащим его необъятные джинсы .

— Ты посмотри! Это очень важно!

— Не буду я смотреть!

— Я тебя как человека прошу! Я умирать не хочу, понимаешь?

Соня представила их со стороны: истеричка с безумными глазами и толстый мужик без штанов. Представила — и что-то щелкнуло в голове, надломилось с сухим треском .

Она засмеялась и не могла остановиться. Ее просто тошнило смехом .

Ну конечно! А как еще могло быть? Все прямо как в дядиных историях .

Как в дядиной стране!

— Прости нас... — Соня, подвывая, уже складывалась пополам. — Прости нас, дядя! Дураками родились, дураками и помрем!

Вадюша посмотрел на нее обиженно и застегнул ремень, а Соня все не могла остановиться .

В конце концов силы кончились. Она села просто на землю, прислонилась к холодному памятнику, будто к твердому плечу, и долго смотрела перед собой .

Дело шло к лету, от деревни несло паленой травой, из оврага поднимался сырой травяной холодок .

— Там на горке раньше станция стояла, — сказала она, не поворачиваясь .

Вадюша помолчал и вдруг вздохнул, тяжело и шумно, как лошадь .

— Ну да. Меридиан и параллель удобно пересекались .

— Наверное, зря ее убрали .

Они снова замолчали. Вокруг было тихо, как в выключенном телевизоре. Так тихо, что, если прислушаться, можно поймать сигнал с орбиты .

Сука бессердечная В вагоне зажгли свет, мутный и желтый, пахнущий мочой, а Маша все смотрела в иссиня-серые сумерки за окном и думала: как он это сделал? И никто его не спросил зачем... Почему люди такие равнодушные?

Маше хотелось домой. Снять мокрые, сопревшие сапоги, воняющие химией, стащить колготки, прошлепать в халате и тапочках на теплую общую кухню с запотевшими стеклами, поставить чайник.. .

Она закрыла глаза и представила, как проезжает станцию. Машинист бурчит что-то знакомое, а она делает вид, что не поняла, проспала,

ХОЛОДНЫЕ ДНИ

–  –  –

Щенок прибежал с рынка .

Прибежал взрослой деловой рысью, обнюхал кусты — живой, пыхтящий. Пестренький. Учуял сосиску, заметелил хвостом, посмотрел ум

–  –  –

ДАРЬЯ СЕЛЮКОВА

Маша отдала ему половинку сосиски и встала, отряхнула пальто .

Она думала, что уйдет незаметно, однако щенок, не доев, догнал ее и долго бежал рядом, пока не отстал у моста .

Ветер дул над водой не переставая, захлестывал, словно вторая река .

По серой, застиранной вате быстро бежали клочья темных облаков .

Мост прогибался и гудел под Машиными шагами, отзывался; такая тоненькая Маша в осеннем пальто в елочку, в катышках, а мост все равно чувствует, что она здесь .

«А когда он один тут идет, тоже так бывает? Он же совсем не весит ничего», — подумала Маша и разозлилась вдруг. Не вдруг. Это давно копилось, бессильная эта злость на них на всех. Хотелось топать, хотелось кричать: «Почему я?! Почему я?!»

«Я же устаю» .

«Я же хочу домой» .

«Я не могу с ними больше. Восемь часов — больше не могу!»

Она бы даже остановилась и поплакала немного, но как покажешься Севриной с зареванным лицом? Севрина все-таки тоже человек, перед ней стыдно. Севриной этого не надо. Да, может, она и не заметила бы .

Может, уже залила шары. Г лядеть противно — какое-то животное, а не человек. И за что он ее так любит? Смотрит на эти куски сала обвисшие, грязные, будто никого лучше нету .

Что это за проклятие такое на людях? Они нас могут ни во что не ставить, бросать, об угол бить, душить с пьяных глаз, а мы, маленькие, их обречены любить с самого первого вздоха .

Маша только в Доме поняла, как ей повезло. Всю жизнь любили, старались, а могли в бак выкинуть. Вранье все это, про то, что любовь вместе с ребенком появляется, вранье, чтобы рожали больше .

А может, Севрина его правда любила? Только так еще хуже — кому нужна такая любовь?

За рекой панельные хрущевки сгрудились среди частных домов, уткнулись окнами в квадрат двора, обшарпанные, но стойкие. Маша с прошлого раза запомнила, куда свернуть, в какую гулкую арку войти, в какой подъезд. Квартира на первом этаже, прямо. В ромбике на коричневой двери выцарапана двойка, звонок дребезжит .

Она хотела, чтобы никто не открыл. Чтобы можно было развернуться и уйти. Не знаю, не видела, не открывают. Наверное, ушли куда-ниХОЛОДНЫЕ ДНИ

–  –  –

На обратном пути мост все так же гремел и прогибался под ногами .

«Сука... В доме прибрать не может, а я — сука!» Маша прикусила губу. Знала, что надо что-то сказать, да что скажешь, когда от обиды плакать хочется?

— Витя, ты зачем убегаешь? Ты видишь, как мама плачет? Ты хочешь, чтоб она плакала? Ты зачем ее расстраиваешь, а?

Витька только вздохнул. Тихо, едва слышно. Она взяла его за руку, схватила крепко, хотя он не давался, сжала почти до боли и почувствовала себя чуточку легче .

— Не будешь больше убегать? Не будешь?

Витька скривил тощее личико и кивнул. Но не заплакал. И руку не выдернул. Она висела в Машиной руке, вялая, как варежка .

— Не убегай, а то маму в тюрьму посадят .

От этой лжи тоже полегчало. Пусть верит и боится — так всем лучше будет .

Маша подумала, что хорошо бы тот щенок так и бегал у рынка. Дети же любят животных .

Но щенка больше не было .

ПОЭЗИЯ

–  –  –

А дурочка по-прежнему живет:

плетет венки. Цветами засорила углы и стены крохотной каморки .

И августовским палевым жнивьем плетется в ад — к живым и в небо — к мертвым, летит в прогал — кончаются перила:

в корзине — яблоки и в банке — мед .

А дурочка по-прежнему. Плавник Господней рыбы пилит терпеливо и ждет-пождет внезапного прилива, серебряного, точно по часам .

Как будто Бог возьмет ее в ладони (Сам — невесом, а спустит небеса) и будет с нею. В дурочкином доме .

И станет ей понятен тот язык, которым говорят цветы и вещи .

И спустятся святые. Будет вещим тот дивный сон, что никому нигде… как дурочка с Иисусом — по воде .

–  –  –

снег плыл — и вы за ним — шаг в шаг, —

АНЖЕЛА БЕЦКО

доверчивые, тихо плыли — и все пространство украшал, из мягкой серебристой пыли лепил пейзаж. но так непрочно, как лепят из папье-маше:

не надо снегу о душе, зато муляж выходит точный .

и вдруг споткнулся, вверх шагнул — внутри забилось что-то птичье — свалился, встал и отряхнулся, потом чему-то усмехнулся и в небо темное рванул, забыв про возраст и приличья, смешно и глупо, невпопад!

с земли потоком в небо хлынул!

такой зимы не знали зимы, такому снегу каждый рад:

проспект, бульвар и сонный дворик, а больше всех — бессонный дворник… в окошко девочка глядела, как снег летел, летел, летел и выпасть в небе так хотел, что темнота вокруг редела и отступала к фонарям — к танцующим и мутным пятнам .

и очевидным и понятным все было в мире .

и не зря… и снег летел, как человек влюбленный, выпорхнув из тела, и ты летел, как этот снег, и рядом женщина летела .

Чеховские мотивы

ДОМ НА ПРОПАЖУ

–  –  –

в подагрово-вишневый сад врос в полушаге от колодца в колодце стынет звездопад и все — никак не продается кто удосужится купить одноэтажное сиротство приют старух что просят пить?

воды пригоршня капля солнца и жизни там где жить — не место и бледным шлейфом по весне при розовеющей луне бредут горбатые невесты но дело даже не в пейзаже с подагрой дело не в тоске и сырости и сквозняке а в том что не осмыслить даже что дом никак… всё всё что кроме с трудом трюмо три венских стула сидел весь Ярославль и Тула седел почтенный книжный шкап старик отдался за бесценок без книг и оголил простенок ушел буфет с посудой домик для пчел и только дом никак пустые черные поля худые палки-тополя кому — родство кому — уродство

–  –  –

Егору не спалось. Лежа на диване, он щелкал пультом от телевизора, перескакивая с канала на канал. Задержался на новостях .

— Украинская армия открыла огонь по территории донецкого аэропорта... Горловку обстреливают из реактивных систем залпового огня.. .

Работают минометы и самоходные артиллерийские установки... Среди мирного населения по меньшей мере пять погибших.. .

На экране мелькали кадры военных действий. В какой-то момент камера выхватила крупным планом нечто бесформенное, искромсанное, жуткое — то, что еще совсем недавно было живым человеком .

—...международные санкции. Европейский союз призывает Россию... — продолжал вещать диктор .

— С-суки!

Егор выключил телевизор, отбросил пульт в сторону и, резко встав, вышел во двор. Он присел на крыльцо. Закурил. Дачный поселок безмятежно спал. Лишь со стороны железнодорожной станции изредка, нарушая полночную тишину, доносились гудки тепловозов, вагонный лязг и дробный перестук колес. Егор немного успокоился .

Весь этот ужас, творившийся в последнее время на Украине, он переживал страшно. У него, человека, родившегося и выросшего в Советском Союзе, в голове не укладывалось, что такое возможно .

«Да как так-то?! — просматривая очередной выпуск новостей, восклицал он, обращаясь к жене. — Ведь в одной стране росли! Ну ладно малолетки: им мозги двадцать лет промывали, пока мы дипломатию разводили. А эти-то?! — тыкал он в холеные рожи военных и чиновников на экране. — Они же ровесники наши. В одной армии со мной служили!

Пионерами были когда-то, тимуровцами, блин! Ездили в Артек. “Взвейтесь кострами” пели. Как так-то?!»

Со многими своими знакомыми из Незалежной Егор разругался. Да и здесь, среди земляков, не все понимали, чего он так сердце рвет.

Кто-то сочувствовал людям, в такой замес попавшим, а кто-то и отмахивался:

своих, мол, проблем хватает. О других еще переживать! Потихоньку от жены Егор перечислял деньги через Интернет на разные счета поддержПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

–  –  –

ПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

зубами Егор. И ведь не уйдешь. Где еще такую работу найти? Ни дать ни взять — золотая клетка. Одно радовало — что далеко отцы-командиры .

Однако год от года все больше скребло у Егора на сердце. Все чаще спрашивал себя: а зачем? Зачем ему это все? На что жизнь уходит? На «купи-продай»? Дела хотелось. Настоящего! Эх, хорошо бы свое чтонибудь замутить — ни от кого не зависеть. А что? Жилка предпринимательская у него есть. Он за свою жизнь и торговым агентом поработал, и ипэшником довелось побывать, и региональный филиал опять же открывал с нуля .

Увидел он как-то сюжет по ящику про мужика одного: тот открыл осетровую ферму. В гараже! Через год окупилась. Егор загорелся тогда. А что мешает? Поначалу, конечно, вложиться надо: оборудование, малька запустить... Загореться-то загорелся, да боязно соскакивать с наНАТАЛЬЯ КОРОТКОВА езженной колеи. Ведь увольняться придется. Совмещать не получится .

С мальками этими, как с детьми малыми, ни днем ни ночью покоя не будет. А не дай бог, свет отключат зимой? Сибирь все-таки. Без обогрева рыба враз передохнет. Да и денег сейчас свободных нет: полгода назад купил дочери квартиру. А тут людей на работу брать: хоть одного сторожа, а надо. Короче, с какого боку ни зайди, накладно выходит. Нет, не ко времени. Может, потом когда.. .

Так что душу Егор по-прежнему отводил на рыбалке да на даче .

Дача ему досталась от отца. Мать у Егора умерла давно, а отца в прошлом году схоронил. И остался он один. Ну как один? По паспорту — человек семейный: и жена, и дочь имеются. Да уж так получалось, что лишь по паспорту .

С женой у них давно не ладилось. По молодости, как поженились, так первый год с колен ее не спускал, точно маленькую нянькал. Егор — мужик только с виду суровый. А Галина — та и в молодости была не больно ласковая, а с годами все больше отдаляться стала .

И вроде на первый взгляд все хорошо. И в доме достаток. И за Егором она как за каменной стеной: за всю жизнь ни дня не работала. Да только никак не могла смириться, что живут они в своем захолустье и никуда отсюда муж уезжать не собирается. Хотя сколько раз его звали в Москву на повышение. Так нет! Уперся — и все. Родина у него здесь, понимаешь ли. Рыбалка, дача... «Да будь она проклята, эта дача! — плевалась Галина. — Всю жизнь в навозе копаться?» Не о такой она жизни мечтала, когда выходила замуж за молодого да перспективного. Поначалу думала — пережмет. Перекроит на свой лад. Воспитает. Куда там! Егор каждую свободную минуту то в огород, то на речку с удочками. Какая Москва? «Лапоть деревенский!» — чуть не плакала Галина .

А в последнее время совсем беда: скандал за скандалом на ровном месте, по поводу и без. А уж если Егор к ней с лаской какой... тут жену аж передергивало!

И потому все чаще и чаще стал Егор оставаться ночевать на даче .

А нынешним летом и вовсе туда перебрался. Насовсем. Жена не возПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

–  –  –

ПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

вдохнул влажный, пропитанный за день горечью полыни воздух .

Вернулся в дом. Однако спать не пошел, а прямиком направился в кладовку. Там, пригнувшись, спустился в подвал — пробу снять, ну и нервишки успокоить. На даче у него был оборудован самый что ни на есть настоящий цех по производству самогона, а также наливок, виски и бурбона. Самогонщиком Егор был продвинутым и к обустройству «производства» отнесся с присущей ему основательностью. Все у него было по уму: парогенератор, котел сусловарочный, шлем вискарный и прочие приблуды и навороты, необходимые в таком тонком деле. Но это все на кухне. А в подвале закрома: вдоль стены несколько фляг восемнадцатилитровых; бак из нержавейки — воду отстаивать; на стеллажах стеклотара разномастная — от чекушек до внушительных четвертей; в углу две небольшие обожженные дубовые бочки — это для бурбона и виски .

НАТАЛЬЯ КОРОТКОВА

Бочки Егор специально заказывал и обжигал у мастеров, которых долго искал и нашел аж в соседнем городе. Перевелись мастера-то. Можно, конечно, и щепой, как другие, обожженной обойтись: накидал в бутылки — и готово дело. Щепа — она и привкус даст нужный, и цвет .

Но Егор привык действовать обстоятельно. Легких путей не искал .

Для изготовления столь изысканного в наших широтах продукта, как бурбон, он засаживал кукурузой заброшенный соседский участок .

На своем-то огороде каждый метр обихожен — ступить некуда. А виски готовил из ячменного солода. Три месяца — и можно пробу снимать .

Ну а если потерпеть месяцев восемь — так вообще улет. А какие наливки и настойки делал — на ягоде, орешках да на травках! Ассортиментный ряд был широко представлен на подвальных полках. Здесь же, в подвале, имелся дубовый стол и кресло, тоже на заказ изготовленные, — всё для комфортной дегустации. Сидишь вот так, любуешься всем этим великолепием, смакуешь изделия свои... А уж как он любил собрать застолье, попотчевать гостей! И не пьянки ради, а, как говорится, радости для .

Пить ведь тоже надо с умом!

Три недели назад Егор перегнал бражку, разбавил до нужной крепости, всыпал ягоду, а сегодня как раз подошло время для дегустации наливки. Это только бестолочи сразу пробуют. Она ж, голубушка, настояться должна. Тогда она, родимая, и заиграет всеми красками, тогда и запоет.. .

Вернувшись на кухню, он услыхал, как хлопнула калитка. Выглянул в окно .

«О! Костя, сосед...» — обрадовался Егор. Костян характер имел шебутной, заполошный. Вечно с ним приключались разные истории. Да ему все нипочем — знай похохатывает! С таким не заскучаешь .

— Здорово, сосед! А я думаю: спишь, не спишь? — улыбаясь во весь рот, грузно ввалился в дом Костян .

На кухне сразу стало тесно .

— Пробу снимаешь?

— Ты как чуял! Проходи .

Сосед держал в руках что-то длинное, объемистое, завернутое в гаПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

–  –  –

— А ты, сосед, смотрю, вроде как не в духе сегодня? — подрезая огурцы, поинтересовался Костя, когда Егор вернулся с поллитровкой в руке .

— Да... Новости смотрел. Опять Донбасс показывали. Вот скажи мне, Костя: как такое может быть? Чтоб в наше время, в центре Европы — не в Африке какой! — белым днем по своему народу... по мирным.. .

по бабам с детишками — из «градов»? Это как? А общественность наша

НАТАЛЬЯ КОРОТКОВА

мировая? Молчит, зараза! Не вякает даже никто. И ведь свои же по своим! «Тихий Дон» какой-то!

— И не говори! — подхватил Костян. — Ты, Егорша, знаешь, я ведь с Черниговщины. Бабка у меня там, тетки с дядьями — полдеревни родни. Так я к ним прошлым летом ездил — проведать. Это было как раз после Крыма. Ну вот... Иду я по деревне родимой, а навстречу мне Гришка Сопля. Одноклассник. Проходит мимо — морда тяпкой, не здоровается. Я ему: привет, Гришаня, не признал, что ли? А тот, прикинь, свысока так: я, говорит, с оккупантами не здороваюсь. Нет, ты слыхал?

Я — оккупант! Вот же гнида золотушная! Да какой же, говорю, Гришаня, я, к свиньям собачьим, оккупант?! Я здесь, в деревне этой, родился и вырос. Мы с тобой, гаденыш, за одной партой сидели. Забыл?.. Не, Егор, я тебе отвечаю, еле сдержался. Чуток головенку ему не открутил, самостийнику хренову. Слушай, их там, может, опыляют чем? А? Он ведь не один такой. Ну не может же быть, чтобы у них у всех враз ни с того ни с сего крыша потекла? Одномоментно .

— Да в том-то и беда, что не одномоментно. Давно там колобродило .

Прохлопали мы это дело — вот и получили. Пока сопли жевали, у них по улицам дивизия «Галичина» маршировала. Песком трясли, недобитки!

А теперь видал сколько их? И какие?! Молодые, мордатые, страшные .

Такие и шкуру с тебя спустят, и в землю закопают, и живьем сожгут — не дрогнут .

— Да.. .

Помолчали .

— Знаешь, Егор, — помрачнел Костя, — я ведь после Одессы, ну.. .

когда они людей сожгли в Доме профсоюзов, хотел было махнуть туда .

— Куда — туда?

— На Донбасс .

Егор с удивлением взглянул на соседа. Не ожидал от него. Весельчак, балагур, выпить не дурак — несерьезный, короче, человек. Ничего героического. И вдруг... на Донбасс .

Сам он, признаться, когда началась заваруха, тоже не раз себя спрашивал: а смог бы ты бросить все — и туда? С женой у него разладилось,

ПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

–  –  –

ПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

про женщин .

— Вот ты скажи мне: чего этим бабам надо? Ведь все ж есть: дом — полная чаша, машина, мужик не из последних вроде... — искренне недоумевал Егор .

— Забей, — махнул рукой Костя. — Нам их сроду не понять. Моя вон тоже квартиру взялась делить .

Егор знал, что Костя полгода как развелся. И Анжелку его знал: в одной школе когда-то учились. Стервоза та еще! Но краси-и-ивая... Через это, видать, Костян ее и терпел столько лет. Развестись-то они развелись, а жить продолжали в одной квартире. Как соседи в коммуналке. И ругань как в коммуналке. То посуду делят, то очередь в ванную устанавливают .

— Продаете, что ли? Так у вас же двушка в хрущевке. Чего вы с нее себе выгадаете?

НАТАЛЬЯ КОРОТКОВА

— Зачем продавать? — Костя подцепил вилкой квашеной капусты. — Так поделили .

— Это как это — так?

— Да вот так! Посидели мы тут с мужиками после работы. Душевно посидели. Я домой уж под утро притащился чуть живой. Ну и отрубился сразу. До вечера продрых. А крысильда моя тем временем позвала с соседней стройки гастарбайтеров — те мне дверной проем кирпичами-то и заложили. Я теперь как этот... как его... Узник совести. Во!

— Это как это — заложили? — опешил Егор. — А из дома как выбираешься?

— Да через окно! — хохотнул Костян. — Этаж-то первый!

Егор представил себе, как тот корячится, выползая на свет божий из окна. Е-мое! Этаж хоть и первый, но до земли метра два будет .

— А мне чего? Она измором думает меня взять. Думает, я сдамся, уйду из дома на радость ей... Чтоб она нового мужика привела? Ага, щас!

А шишок под носок не желаете, нет? — Костян скрутил внушительный кукиш. — Ничего-ничего... Питаюсь я в столовке заводской, так что кухня мне без надобности. А чтоб выбираться удобней было, лесенку замастырил .

— А в туалет? Умыться, постирать?

— По нужде — на стройку к мужикам. А так — к Михалычу, соседу. А че ему, старому хрену? Все равно целыми днями дома сидит. Я и лестницу у него храню. А ему, на нас с Анжелкой глядючи, какое-никакое развлечение на старости лет .

— Капец... — Егор покачал головой .

Он, конечно, Анжелку знал как облупленную. Но это даже для нее чересчур. В очередной раз подивившись бабьему сволочизму, Егор налил «узнику совести». Его, надо сказать, искренне восхищало, что Костя при всей крайности своего положения бодрости духа не терял и относился ко всем передрягам на удивление легко. Еще и посмеивался над собой .

— А дачу тоже делить будете?

— Дача — это святое! — вскинулся Костян. — За дачу я знаешь.. .

За дачу я ей такую козью рожу устрою! — Он угрожающе потряс пучком

ПИСЬМО В ГОЛОВНОЙ ОФИС

–  –  –

Утром Егор услышал сквозь сон настойчивое дребезжание. На этот раз его разбудил телефонный звонок .

— Ты чего же это творишь? А? — раздалось в трубке .

Звонил московский шеф .

— А что такое? — удивился Егор .

— Ты там совсем допился?! — заорал шеф .

Егор отставил трубку от уха, поморщился:

— Да что случилось-то? Толком объясни!

— Я тебе объясню, хрен моржовый, я тебе объясню... Ты письмо Даниэлычу отправлял?

— Какое письмо?

Егор в недоумении потер виски. Последнее, что он помнил из вчерашнего, это то, как закрывал за Костяном калитку .

— В поддержку детей Донбасса! Миротворец хренов! Ты хоть представляешь, придурок, что я тут по твоей милости выслушал? Думаешь, я за тебя впрягаться буду?

Егор слушал, и недоумение его сменялось на легкую панику. Клюковка, конечно, вещь забористая, но не до такой же степени! Не может же он совсем ничего не помнить?

— Это же общая рассылка была! Твой меморандум все филиалы читают. Идиот!

— Да ты что, Иваныч? Ты, может, не понял чего? Может, это ошибка? Спам какой?

— Какой, на хрен, спам? Ты до сих пор не очухался, что ли? Да я тебя, гада, уволю без выходного пособия! Ты у меня в своем захолустье работу вовек не найдешь! Лапоть ты деревенский!

А вот это уже был перебор .

— Да пошел ты... — И Егор загнул такой крендель с вывертом, что сам обалдел .

Шеф на какое-то время замолчал. А затем зло прошипел:

— Пиши заявление!

В трубке раздались короткие гудки .

— Да и хрен с тобой!

Егор отключил телефон .

Он зашел на кухню. Налил чаю. Размешивая сахар в стакане, Егор смотрел в раскрытое окно и сосредоточенно думал: что дальше? На душе его было муторно .

Взошло солнце. Земля источала сладкие, пряные ароматы. За забором у соседа радостно надрывался петух. Жизнь шла своим чередом .

И Егора отпустило. Так покойно ему стало, так хорошо! Он с удивлением прислушался к себе. Что-то давно забытое просыпалось в нем и волновало. Волновало до щекотки. Как когда-то в молодости. И такую он вдруг почувствовал в себе уверенность! Уверенность в том, что все еще будет. Все сложится.. .

Где-то там, далеко-далеко, оставалась опостылевшая работа, не любящая его жена. Все оставалось позади. Начинался новый день. Новый день — и новая жизнь .

Егор сел за компьютер и набрал в поисковике: «Осетровая ферма .

Инструкция по разведению и выращиванию» .

ПОЭЗИЯ

–  –  –

Дмитрий ТРИБушНыЙ Трибушный Дмитрий родился в 1975 году в Донецке. Окончил филологический факультет Донецкого национального университета и Одесскую духовную семинарию. Священник. Публиковался в журналах «Крещатик», «Дружба народов». Автор нескольких книг стихотворений .

–  –  –

Сергей шАТАЛОВ Шаталов Сергей родился в 1958 году в Донецке. Редактор литературно-художественного альманаха, режиссер. Публиковался в журналах и альманахах Украины, ближнего и дальнего зарубежья. Автор трех поэтических сборников, трех книг прозы .

–  –  –

Ревякина Анна родилась в 1983 году в Донецке. Кандидат экономических наук, доцент кафедры Донецкого национального университета. Публиковалась в журналах «Наш современник», «Нижний Новгород», «Родная Кубань». Автор нескольких поэтических сборников. Член Союза писателей России и Союза писателей ДНР .

–  –  –

— Корову и теленка напои и выпусти. Да не ленись — прогони к стаду, а то опять у Стелихина огородца бросишь. Навоз вычисти, вилы за кормушкой. Объеди* из яслей растряси по полу, а свежего сена наспускай сверху в дыру.. .

— Ладно .

— Поросенка накорми. Да смотри, чтобы не вышиб у тебя ведро-то из рук .

— Ладно .

— Овец выпусти вместе с коровой. Куриц накорми, вон в решете им налажено крупы. Да окошко им открой, а то забудешь опять — просидят весь день взаперти .

— Ладно.. .

— Не засыпай снова, а то прокатишь до обеда. Дров наколи, а днем маленькую печку затопи — пожарь себе хоть картошки. Сало найдешь .

Из печи чугунки выстави и с паренцей, и с молоком. Большую печку закрой часа через два: май, а выстыло все, точно в феврале. Маленьку печку станешь топить — трубу-то открой и вьюшку вынь, а то напустишь полну горницу чаду .

— Ладно .

— За водой сходи не меньше шести раз. И скотине наноси полную кадку, и в бачок себе хоть пару ведер. В избе подмети. Надолго не убегай из дому, хватит тебе галавесить**. Мы к шести вернемся — чтоб к этому времени дома был. Поросенка тоже выпусти, пусть побегает.. .

— Да-а, а потом его не застать .

— Застанешь. Ворота пошире открой — сам забежит .

— Ладно .

–  –  –

нить задание, иначе прилетит вечером от родителей, если вернутся не в духе. Он совсем не чувствует прелести жизни, не радуется яркому солнцу, АНИКА-ТРУЖЕНИК бьющему в правое окошко горницы, которое обращено на заук*, не любуется игрой пламени в широкой печи, уставленной горшками с супом, с картошкой, с паренцей, простоквашей, молоком. Он привычно выдвигает кринку с горячим топленым молоком, одним движением обдирает сверху и отправляет в рот жирную коричневую пенку, потом хватает длинную кочергу и, чуть раздвинув остальные горшки, усердно избивает самые толстые головни. Те пускают струи огня и сыпят искрами, зато теперь горят охотнее .

Аника садится за стол и уплетает творог со сметаной, а в чай щедро,

АЛЕКСЕЙ ИВИН

до половины, льет горячее топленое молоко. Самовар еще не остыл после утреннего чаепития родителей, он слабо пыхтит паром из конфорки;

заварочный чайник торчит у него наверху, как корона. Спать уже не так сильно хочется, но как подумаешь, что надо надевать сапоги, куртку, спускаться в хлев... Ох ты боже мой, вот еще испытание!

Он быстро обувается (сапоги без стелек, и холодок резины проникает через носки) и подхватывает ведро с пойлом, в котором бултыхаются крупные куски хлеба и мятая вареная картошка. (Пекарня в колхозе сломалась — хлеб выходил такой непропеченный, что из мякиша хоть скульптуры лепи, и его покупали только на корм скоту. Для себя каждая хозяйка исхитрялась как могла, выпекая пироги из покупной муки. Мать не далее как позавчера заняла весь обеденный стол, просеивая на нем муку через решето и замешивая большую квашню теста.) На зауке Аника первым делом растворяет ворота скотного двора и зовет корову, но та так долго не выходит, что приходится, огибая навозную кучу, пробираться на двор и чуть не силой отдирать корову от кормушки .

— Сволочь! — ругается малолетний хозяин по-мужицки. — Тебя же на пасву** выпускают, а ты вчерашнее сено жрешь. Я же еще не спускал свежего-то. Ксы*** на пасву! Ксы давай, а то теленок все твое пойло выпьет .

Большая красно-пестрая корова по кличке Красотка, как корабль, выплывает из ворот на лужайку. Не запахивая ворота, Аника гонит корову и теленка по-за огородами. Коровы еще не сбились в стадо, а каждая пасется сразу за своим огородцем. Аника, как только завидел Горынчихину черную, хорошенько настегивает свою, пустив едва ли не в галоп, и, посчитав, что втроем они теперь образуют стадо, вертается обратно, лупя хворостиной по голенищу сапога, как заправский пастух. Поле какое-то странное: трава на нем все лето короткая, как щетина, не длиннее, чем на площадке для гольфа. Ну и как на такой наедаться, как на высокие надои рассчитывать? Но деревенское стадо почему-то почти всегда паслось на этой скудости, а в лес или на речку уходило редко .

Зак, завк — пространство между двумя соседними домами .

*

–  –  –

АНИКА-ТРУЖЕНИК хлева и сбить тебя с ног. Окошко в хлеву побольше, чем у коровы, но свету тоже хватает на то лишь, чтобы корыто различить и мимо него не вылить. Борька визжит, как бензопила, и со всего маху ударяет Анику рылом в бедро .

— Борька! Борька, стервец, я же пролью! Куда ты, сволочь, корыто запихал?

Корыто оказалось под самой овечьей загородкой и кверху дном. Все это время поросенок норовил выбить ведро из рук, пока Аника, разозлясь, не засветил ему пенделя в бок. Благодаря этому маневру удалось

АЛЕКСЕЙ ИВИН

правильно поставить корыто и вылить в него пойло .

— Сопи, гад! Через пять минут приду — выпущу тебя и подружек твоих .

Аника плотно закрывает хлев и по лесенке возвращается домой. Поросенок так чавкает и дергается, что аж на верхнем мосту слыхать. Из-за него овцы тоже беспокойны .

В печи уже почти прогорело; картошка сварилась, паренца упрела, простокваша свернулась, суп готов. С ухватом Аника управляется ловко, выставляя ближе к устью печи все чугунки, кроме паренцы. Паренца — это пареные морковь и репа; в их готовности он не уверен, а непроваренные овощи потом не истолчешь. Сладкую репу с подсолнечным маслом, зеленым луком и солью Аника обожает, но морковь довольно противная на вкус, особенно если долго прела и набухла водой. В деревенской лавке ровно ничего нет, даже селедки и масла, а то стали бы они так скудно питаться, когда двое в семье работают. Хорошо, что Красотка — удойная корова и сало еще есть с прошлого года, а то бы труба .

В доме еще один «изживленец» кроме Аники — спокойный и молчаливый кот Васька. Сейчас этот нахлебник лежит, свернувшись клубком на родительской кровати, на темно-синем в узорах покрывале, и спит .

Хлопот с ним меньше, чем с другими животными. Нальешь черепеню* молока и добавишь из супа косточку с остатками мяса, он спокойно поест и тотчас сядет на порог у двери — просится гулять. И на весь день .

Сказывали, что его видели даже на другом конце деревни, а она не маленькая — шестьдесят дворов. Васька — редкостный молчун и на ласку тоже неотзывчив .

Наведя порядок в печи, Аника снова отправляется на двор и на этот раз дверь в хлев распахивает настежь. Борька уже все съел, хотя много и вырыл за борт. Вид у него озорной и отважный, живет он с энтузиазмом, но сейчас не понимает, зачем ему отворили дверь. Г лаза у него чуть ли не голубые, ресницы редкие и белесые, а рыло блестит. Аникин дружок Валерка называет свиней «чудь белоглазая, финно-угорское племя» — начитался учебника по истории. Борька и правда немного смахивает на финна — такой же белобрысый .

–  –  –

грызть недостроенный сруб возле Елькиной избы .

У Аники «чувство глубокого удовлетворения», как часто говорят по радио: все родительские задания он выполнил, домашние уроки сделал .

Можно и отдохнуть, да тут вспоминает про кур. С ними-то вроде проще всего, а ведь они сидят взаперти до сих пор. Вдоль скотного двора птичнику отведено узкое пространство меж внешней стеной и хлевом, где сидит Борька. Там им оборудован насест, кормушки и жердочки, однако места мало, а зимой такие бывают холода, что можно поморозить гребень .

Если сильно холодно, закуток курам отводят прямо в избе, в прихожей под лавками. Насыпешь им туда пшенки — только стукоток стоит, так клюют .

— Опять про вас забыл .

Аника отодвигает ставню в куриной избушке, и первым из окошка показывается большой медно-красный петух. Едва пролезает — такой толстый. Он немедленно спрыгивает наземь и начинает охорашиваться .

Обычно он еще и кукарекает после этой процедуры, но сегодня отчего-то молчит. Следом за ним в строгой очередности через окошко выходят куры, и Аника их считает .

— Одиннадцать! Все правильно. Сейчас решето принесу с крупой, не расходитесь .

Он возвращается в дом уже по домашней лестнице, которая ведет на верхний мост. Он спешит, он суетится, потому что осточертело, потому что он еще маленький, чтобы его так заваливать работой, потому что еще дрова колоть и за водой идти.

Но куры свою порцию еды получают:

Аника высыпает всю пшенку из решета ровной желтой струйкой в старый желоб, приспособленный под кормушку курам. Те выстраиваются, как солдаты в казарменной столовой, и начинается дробный перестук .

Аника снова в избе, идет в горницу и, встав на стул, включает радио на полную мощь. «Беднейшие слои населения Соединенных Штатов Америки единым фронтом вышли на протесты против грабительской внутренней политики капитализма. Нескончаемый поток демонстрантов льется по Манхэттену и Брайтон-Бич. Намечены демонстрации и в английской столице в Гайд-парке...»

Кот Васька на кровати открывает сперва один глаз, затем второй .

Его грубо потревожили неуместным шумом из «радева», но он уже выспался и, пожалуй, готов перекусить. Похоже, младший хозяин совсем ошалел, потому что время еще детское и можно бы еще поспать. Вон гиря на ходиках еще до полу не дошла, а она доходит в одиннадцать — тогда ее надо снова поднимать .

— Что, поди, и тебе жрать охота? — осведомляется Аника у кота, слегка поглаживая его по теплой рыжей шерстке. — Сейчас мы с тобой устроим брэкфест. Знаешь, как по-английски — завтрак? Брэкфест. Они там жрут круглые сутки, включая обед и полдник .

Васька задорно потянулся и зевнул, а потом без предварительных приготовлений спрыгнул на пол, избегая рук хозяина, и направился к черепене. Он всегда вел себя так, точно в избе никого больше не было .

Аника последовал за ним готовить «брэкфест»: себе поварешку-другую капустного супа, а коту — косточку оттуда и вечерешнего молока с устоем*. Кот уже справился, что черепеня пуста, и теперь сидел на лавке, обвившись хвостом, — ждал .

— Мы беднейшие слои населения, понял? Мы сейчас тоже пойдем протестовать. Дров можно и вечером наколоть, а за водой после обеда схожу... Поросенка пойдешь со мной искать?

–  –  –

Молчальница Радуница — христианский день поминовения усопших. На кладбище от конечной остановки городских автобусов течет людской поток .

Оживленный, с цветами. За оградой, на территории вечного покоя, он рассеивается, и каждая семья, каждый человек остается со своими мыслями, со своим немым разговором с дорогими сердцу, что уже не откликнутся словом.. .

От соседней могилы идет ко мне моя кладбищенская «соседка» — пожилая неразговорчивая женщина. В один год похоронили мы своих мужей, при встрече здороваемся, говорим ни о чем.

Но сегодня она подходит ко мне и смотрит сквозь застилающие глаза слезы так, словно я ее единственный близкий человек:

— Ой, как я перед ним виновата! Как грешна!

Я пытаюсь ее успокоить. Но какая-то тяжесть давит ее, и она, опускаясь рядом со мной на скамейку, стягивает с головы платок, закрывает им лицо и рыдает.

Потом, чуть успокоившись, начинает свой, быть может, самый длинный в жизни монолог:

— Реабилитацию получила. Вчера в газете напечатали. Всегда знала, что ни в чем мы не виноватые, а таилась всю жизнь. А из-за чего?

Тятя с мамой больно работящие были. Жили в селе. Пятеро ребятишек .

Когда старшие парни подросли, отец поднапрягся да с ними дом рядом с избой поставил. Вот это и погубило: две коровы, две лошади да дом новый. Как раскулачивание началось, к нам неработи с начальством заявились. А тятя сгоряча к ним с топором вышел, поругался, не пустил в дом.. .

Назавтра с наганом пришли, забрали тятю и присудили ему расстрел .

А нас — в теплушки да на лесоповал, в Кайские болота.. .

Матушка через полгода слегла и не встала больше. Похоронили .

Я, самая младшая, все была возле... Хорошо, что попервоначалу гоняли всех вместе, иначе бы не выжить, а так — то братья, то сестры помогут .

Но потом и нас всех раскидали .

Лет пять прошло, у меня что-то в легких нарушилось. Вот сейчас-то я думаю: просто пожалели меня. Фельдшерица и секретарь сельсовета на выселках, где я оказалась, хорошо ко мне относились. Я приветливая была. Они говорят мне: «Поезжай в город к врачам, на консультацию» .

ТОНЬКИНА КУКЛА

А секретарь бумажку мне выписывает вместо удостоверения личности и шепчет: «Постарайся работу найти да и оставайся там. А то пропадешь здесь. Только никому ни слова!»

Полежала я в больнице и вспомнила, что мамина тетка в городе жила и мы у нее бывали. Нашла ее. Приткнулась. Но на работу меня не берут .

Приду — место есть, а как покажу справку, спрашивают: «Вы что, сидели?» Повернусь да уйду. Реву, назад не хочу. А кушать-то что-то надо .

У тетки у самой не густо. И на случайных поденках много не заработаешь .

Потом одна добрая душа научила: скажи, паспорт потеряла, и всё!

НАДЕЖДА ПЕРМИНОВА

И как-то Бог помог, выревела я — дали мне паспорт. Сразу на скорняжную фабрику устроилась ученицей. По-настоящему-то я грамоте не ученая, все больше самоуком до всего доходила .

Через несколько лет Степу встретила. В общежитии вместе жили, познакомились. Он поначалу деревенский, тихонький был, потом в комсомол вступил, в партию — и на повышение пошел, до секретаря парткома в цехе. А я уже ребятишек нарожала, за них спряталась, затаилась .

Никому ни гу-гу. С братовьями да сестрами раз в два-три года крадучись повидаюсь, и все. Они, как срок кончился, разъехались в разные стороны, тоже затаились. Так молчальниками и прожили. Не дай бог, где кого из односельчан встречу — бегу опрометью: боюсь, как бы не крикнули, что кулачка .

И вот, представляешь... Муж уже болел, в госпитале лежал. Я прихожу к нему, а на соседней койке лежит мужик, пристально так на меня смотрит. Пришла домой, стала вспоминать... Точно — Ванька Козулин из нашей деревни! Мы с ним одного года .

Назавтра надо снова к Степе идти, а я боюсь. Прихожу — соседа нет: на процедурах. Муж спрашивает: «Знаешь этого мужика?» «Да нет», — говорю. «А он тебя знает! Говорит, отец у тебя кулаком был!»

— «Да спутал он чего-то! Там, у нас на родине, несколько деревень под одним названием было. Проехал пять верст — и опять Починки. Ошибся он, не слушай ты его!»

Сама дождалась Ваньку в коридоре и говорю: «Ну что ты умирающего расстраиваешь?! Христом Богом молю, не говори ты ему ничего!»

Послушался он меня, пожалел .

А тут, полгода назад, когда пенсию пересчитывали, в собесе одну женщину встретила. Она тоже на выселках в лесу, как и мы, жила. Мы друг друга знали, но вида никогда не показывали. И вдруг она подходит ко мне и громко говорит: «Меня реабилитировали! Не бойся теперь! Подавай и ты на реабилитацию. Мы даже льготами пользоваться будем, как потерпевшие от советской власти» .

Но я еще целый месяц переживала. Все передумала. Ни тятю, ни маму, ни братьев с сестрами не вернешь. Рано все померли, одна я дожила. Газету почитаю — правда ведь, печатают реабилитированных. Думаю, зачем теперь это, когда уже мало кто жив?

Позвала старшего сына. Обсказала ему все, вот как тебе. А он мне сразу: «Да ты что, мама! Хоть перед смертью бояться перестанешь!»

ТОНЬКИНА КУКЛА

–  –  –

ТОНЬКИНА КУКЛА

трых, но непостижимых порой, познавать которые — радость наисладчайшая!

Все чаще ноги несли меня в «Салон художника», все чаще я склонялась там над палехом или чеканкой. И вот однажды, совсем неожиданно, мне встретились там слоновая кость и перламутр. Брошь — фантастическое сплетение цветов, а рядом футляр для карманных часов с цепочкойзмейкой, выточенной из целого костяного куска. Антикварные вещи? Да нет же! Вот фамилия автора, и он живет в моем городе. Здесь, среди снегов и елей, — слоновая кость и перламутр?!

НАДЕЖДА ПЕРМИНОВА

Это было открытие. Но, как оказалось, только для меня. О нем, о чудесном мастере, знали и писали (давно, правда) мои старшие коллеги .

О самонадеянность молодости!

Нашла я его быстро. В утонувшей среди девятиэтажек слободе «Козий рог» его дом был самым добротным. Небольшой, двухэтажный; нижний этаж, наполовину вросший в землю, из кирпича. Я поднялась на террасу, стукнула в верхние, резные, с медными ручками, двери .

Молчание. Спустилась к нижним дверям — крашенным половой краской, щербатым и тяжелым. На стук вышла высокая, грузная старуха с бесцветными глазами на желтом, уставшем лице. Недовольно выслушала мои сбивчивые извинения и расспросы, впустила в небольшую, загроможденную плитой и утварью кухню. Рассматривая меня с откровенным раздражением, указала рукой на такую же широкую, как входная, давно не мытую дверь, за которой слышались какие-то странные всхлипывающие звуки .

Старик сидел на кровати лицом к окну, и дыхание с хрипом вырывалось из его приоткрытого рта. И тот час, наполненный для меня жалостью к старому и больному, любопытством к некогда талантливому, недоумением — к теперь раздраженному и злому человеку, потом растянулся для меня в месяцы невольных раздумий .

Он хрипел: «Стар-рух-ха!» Стучал палкой в стену. Она зло, пинком, открывала дверь, недовольно смотрела на меня, неразборчиво ворча себе под нос лезла в сундук или комод, за рамку с фотографиями на стене или даже под матрац, на котором сидел старик. На стол, на табуретки, на кровать летели грамоты, дипломы, удостоверения, фотографии работ, фотографии старика.. .

В моих вспотевших ладонях покоилась миниатюрная головка кудрявой юной женщины, вырезанная с изысканным мастерством и удивительным изяществом .

— Это она — злыдня! — хрипел старик, тыча палкой в сторону старухи. — Времени не хватило повторить, а у этой торс испортил. Одна вот и осталась... Последние работы продаем — видела, небось... На черный день оставлял. Вот и пришел мой черный день, настиг на краю могилы!

Со свету меня сживают злыдня с сыночком. Всю жизнь использовали, аки дойную коровушку, сами и дня не рабатывали. Тот, чертово семя, как я занемог, так из комнат нас выжил. Пр-р-ропойца... Налижется, встанет

ТОНЬКИНА КУКЛА

–  –  –

Тонька жила в детдоме. В школе мы с ней сидели за одной партой .

После каждой санитарной проверки ее на всякий случай стригли как мальчишку, наголо: волосы у нее были такие густые и кудрявые, что их не брал ни один гребешок. Училась Тонька на твердые тройки, потому что, несмотря на строгий детдомовский режим, уроки готовила кое-как. А все свободное время шила кукол .

«Домашние» девчонки носили ей лоскутки. Из них она сначала

НАДЕЖДА ПЕРМИНОВА

мастерила продолговатое четырехугольное, набитое старой ватой тельце, пришивала к нему длинные «колбаски» — руки и ноги. Венчала это тряпичное сооружение голова. Для головы даже была выкройка. Тонька тщательно обводила ее химическим карандашом, придавив пальцем к материи. Набив голову ватой, пришивала на макушку кусок бараньей шерсти, пакли или, если кто расщедрится, отрезанный хвостик косички .

Свое новое произведение Тонька приносила мне. Выбрав удобный момент на уроке — где нам, кроме учителя, никто не мог помешать, — она подсовывала его мне под партой и, довольно улыбаясь, показывала большой палец. Кукла перекочевывала в мою сумку вместе с Тонькиным химическим карандашом .

Прибежав из школы домой и быстро съев свою долю обеда, оставленного с утра мамой, я принималась за дело. Мешкать было нельзя: через час приходил из школы брат, а он не прочь был поиздеваться над моими художествами и подрисовать кукле усы .

Обычно я успевала. Помуслив карандаш, тщательно выводила на лице куклы большие глаза с лучиками-ресницами, дугообразные брови, точками обозначала нос. Заканчивал портрет маленький рот бантиком .

Затем глаза раскрашивались синими чернилами, а губы — красными .

Кукла была готова. Она смотрела на мир все понимающими чернильными глазами, она внимательно слушала нас, и казалось, вот-вот заговорит .

И хотя лица всегда делались по одному образцу, куклы получались непохожие: то улыбчивые, то испуганные, то даже злые. И мы нисколько не удивлялись этим превращениям: люди тоже рождаются разными .

На одной из перемен Тонька выставляла «новенькую» всем на обозрение. Если куклой восхищались, мастерица ходила гордая и в конце уроков обязательно кому-нибудь ее дарила. Если же кричали, что у куклы одна нога толще другой или нос нарисован криво, Тонька расстраивалась до слез, запихивала куклу в сумку, иногда даже дралась ею. А через несколько дней, нашив ей одежек, снова приносила в класс на «крестины» .

После уроков мы собирались за школой, пекли пироги из глины или снега, смотря какое время года стояло на дворе, и придумывали новорожденной имя .

Маши, Люси, Зины, Риты... Сколько их было у Тоньки? Хотя она и раздаривала их со щедростью богачки, пять-шесть штук всегда жили в Тонькином уголке детдомовского зала. Случалось, их выселяли воспитатели, воровали ребята и даже кто-то выбрасывал за забор. Погоревав и

ТОНЬКИНА КУКЛА

–  –  –

ТОНЬКИНА КУКЛА

Ее огромные глаза, казалось, светились. Тонька, которую и в праздничные дни, в хорошую погоду, никогда не отпускали к нам, пришла по такой-то воде... Тут радость мою как рукой сняло: Тонька была мокрая, как воробышек, который прошлым летом свалился с нашей крыши в бочку с водой. И даже волосы ее, чуть отросшие за зиму, торчали на макушке как взъерошенные воробьиные перышки. Она попыталась заговорить, но зубы у нее стучали так, что каждое слово будто раскусывалось на части. Получалось невыносимо смешно. И мы обе, стаскивая с нее мокрую одежду, хохотали до слез .

НАДЕЖДА ПЕРМИНОВА

Тонька рассказала, как она сбежала из школы, как из опаски быть пойманной «в плен» отвергла предложения мальчишек-плотогонов, как шла по воде в ботинках и в конце концов оступилась в канаву неподалеку от нашего дома .

Смех и моя теплая постель быстро ее согрели. Потом, отжав и развесив сушиться одежонку, Тонька вытащила из рваного кармана своего пальтишка куклу. Новенькую и, как я определила с первого взгляда, очень красивую. Даже тело у нее было из белой материи — не чета тем, у которых туловище, а то и руки-ноги шились из сарпинки в цветочек .

И хотя лица у куклы еще не было, она выглядела как лучшие модницы нашего города: в цветастой юбке, красной кофте, на ногах — «туфли»

из настоящих полосатых носков, а на шее — бусы из разных пуговиц .

Но самое главное — у куклы были настоящие волосы: черные, кудрявые — Тонькины!

— На вот... рисуй... Это тебе на долгую память. А нас завтра увезут в Читу, а может, еще куда дальше .

Нет, Тонька не грустила. О переезде детского дома поговаривали с осени, и она относилась к этому как к чему-то неизбежному. Скорее, грустила я, и не потому, что предстояло расставание — мы еще не могли его по-настоящему понять; это была грусть по никогда не виданному и, наверное, прекрасному городу, куда ехали Тонька и все детдомовцы .

У Тоньки этот переезд был связан с большой надеждой .

— Ты вот болеешь и не знаешь, что Витька Обжорка отца нашел, — рассказывала она. — Он все писал, писал в Москву и в Читу, и вот нашел! Тот приезжал к нему, тощий такой, но ничего, не злой. Обжорка говорит, что он летчик, а у него медалей нет. А Марьиванна сказала, что он, наверно, пленным был. Парни хотели Обжорку дразнить, так я им наподдавала. Это ведь ничего, что пленный, я бы тоже согласилась, чтоб у меня пленный был! А Марьиванна говорит, что мне нечего писать: я не эвакуированная, я местная... — И, пригорюнившись, она продолжала шепотом, словно ее тайну кто-то мог услышать и помешать ей: — У местных тоже бывают родители. Я, может, в Чите и найду их, там знаешь сколько народу... Буду все ходить по городу и смотреть, смотреть... Я их все равно узнаю!

Увозил Тоньку поздно вечером мой брат. Мама выгладила ее белье, и мы надели на Тоньку мое лучшее бордовое, перешитое из маминого довоенного, но настоящее шерстяное платье. От радости Тонька сделалась тихой и все боялась плыть в обновке обратно. Долго примеривалась, прежде чем прыгнуть на плот. Теперь она не хотела рисковать .

Оказавшись на плоту, она встала на колени, вцепившись руками в бревнышки. И хотя все мы — мама, я и Тонькина кукла — махали ей на прощание из окна, Тонька не подняла в ответ руки: боялась упасть и замочить платье.. .

Назавтра я нарисовала на белом, как лист бумаги, лице Тонькиной куклы глаза, которые все понимали. Обозначила точками нос, чтобы она дышала, а значит — жила, вывела бантиком губы, чтобы пела и говорила со мной. И она стала для меня лучшей подругой не только на время болезни, но и еще на многие годы девчоночьей жизни .

— Смотрите-ка, какой я подарок принесла на Тоньки-куклин день рождения! — и бабушка прислонила к вазочке с вареньем приклеенный на картон старый и не совсем качественный, как все спешные фотографии того времени, групповой школьный снимок .

Господи! Как же я забыла — здесь, действительно, должна быть Тонька!

— Тонька? Настоящая Тонька? — В голосе дочурки было столько удивления!

— Вот, малыш, смотри.. .

— Нет, я сама! Я сама! — Она впилась глазами в снимок и, разглядывая застывшие в напряжении лица моих одноклассников, медленно водила пальчиком по рядам. И вдруг словно запнулась, пальчик ее замер, и она, счастливая своим открытием, закричала:

— Это Тонька! Это Тонька! Это Тонька! У нее же куклины глаза!

ПРОЗА

–  –  –

I .

Петр Петрович проснулся рано — на улице только-только начинало светать — и сразу понял, что денек будет тот еще. Болело колено, поясницу покалывало, в груди ныло. Старик опустил ноги с кровати и угодил прямиком в холодную лужу на линолеуме .

— Барон! — вскричал Петр Петрович. — Кривоглазая дрянь! Чтоб тебя черти взяли! Чтоб у тебя потроха отсохли!

Зацокали когти, и в спальню, застенчиво прижав уши, просочился беспородный черный пес. Выглядел он старым и неухоженным. Тусклая свалявшаяся шерсть, пожелтевшие клыки, язык в открытой пасти обложен нездоровым белым налетом. Ко всему собака, действительно, была кривой. На месте левого глаза красовался безобразный рубец от давно зажившей раны. Пес шумно дышал, вилял облезлым хвостом, как бы желая хозяину доброго утра и не понимая причины его негодования .

— Проклятый пакостник! — продолжал бушевать Петр Петрович. — Не мог потерпеть, что ли? Да еще и место выбрал, гиена мохнозадая, возле кровати. Коридора тебе мало?

Рука старика потянулась к тяжелой трости, стоящей у прикроватной тумбочки. Спасаясь от хозяйского гнева, пес умчался на кухню. Там он сел у пустой миски, словно намекая, что все лужи мира — полная ерунда, а сейчас неплохо бы и позавтракать .

Старик, не переставая браниться, проковылял в ванную. Зашумела вода. Забренчали склянки. Застучала по полу трость. В комнате захрипел старенький телеприемник. Передавали утренние новости .

Наконец Петр Петрович появился в кухне. В собачью миску он вывалил из кастрюли кучу холодной каши, себе в стакан с водой накапал резко пахнущих капель из флакончика. Трясущейся рукой поднял стакан .

Выпил .

Пес принялся за еду. Старик же продолжал ворчать в такт неугомонному телевизору:

— Ворюги проклятые! Разворовали страну, расхапали. Теперь рапортуют с честными глазами, как благосостояние народа поднимается .

СТАРИК И СОБАКА

–  –  –

СЕРГЕЙ ВЛАДИМИРОВ

— А в конце коридора. Там, в закуточке, где фикус. Да пойдемте, я отведу .

Доверив раздачу лекарств унылому практиканту, Полина целеустремленно вышагивала рядом с доктором и рассказывала:

— Знаете, так странно. Скорая старика этого привезла, а следом собака прибежала. Страшная такая, одноглазая. У дверей приемного покоя уселась и лает. А фельдшер скорой сказал, что пациент как раз с такой собачкой гулял, когда все случилось. Кстати, что с ним?

— Пока непонятно толком. Обследовать надо. Сама понимаешь, в таком возрасте любая болезнь как конец света. Ну а что собака-то?

— Да ничего, погавкала, погавкала. Так и сидела у дверей, пока ее Михалыч не увел .

— Рабочий наш?

— Ну да. Забрал собаку в кочегарку. Жалко, говорит, замерзнет псина. Только все равно с ней что-то решать придется. А вот, собственно, и Горбунов .

Петр Петрович был недвижим и выглядел не очень. Лицо посерело, на руках, лежащих поверх казенного тощего одеяла, проступили мертвенно-синие вены. Старик тяжело дышал. Г лаза его были закрыты .

— Дежурный врач назначений пока не делал, — виновато сказала Полина. — Только капельницу поставили и анализы взяли. Давление чуть ниже нормы. Ритм слабый, брадикардия. Но Тюрин сказал, что вроде не критично .

— Жаловался больной на что-нибудь?

— Какое там... Он в себя пришел и почти сразу же заснул .

— Родственников, значит, нет?

— Со слов соседей — нет. Жена почти двадцать лет как умерла. Ни детей, ни внуков. Совсем никого .

В этот момент Петр Петрович открыл глаза и устремил на Елену Степановну недобрый взгляд .

— Все в порядке, — поспешила та его успокоить. — Я ваш лечащий врач .

— Врач — просроченный калач, — прохрипел старик. — Что, докторица, залечить меня до смерти хочешь? Не пройдет этот номер. Я тут все разнесу .

— Замолчите сейчас же! — вскрикнула Полина. — Как вам не стыдно?

СТАРИК И СОБАКА

–  –  –

СТАРИК И СОБАКА

Пройдя пустынным больничным коридором, они вскоре оказались в небольшой и даже, пожалуй, уютной палате. Кровать здесь была одна .

На ней лежал Петр Петрович и выглядел гораздо хуже, чем «не очень» .

Густые тени под глазами походили на застарелые синяки. Тонкие губы рассохлись и потрескались. В исхудавшую руку воткнута капельница .

Услышав, что отворилась дверь и в палату кто-то вошел, старик приоткрыл глаза .

— Здравствуйте, Петр Петрович. Это профессор Сокольников, мой коллега и учитель, — проинформировала Елена Степановна. — Он при

–  –  –

— Поразительно! — восклицал медицинский авторитет, следуя вместе с Еленой Степановной обратно в ординаторскую. — Сколько, вы говорите, он в таком состоянии?

— Около месяца. С первого же дня после поступления началось ухудшение и продолжается до сих пор. При этом видимых причин нет. Инфаркт, инсульт, инфекцию, онкологию, цирроз мы практически на сто процентов исключили. Я бы сказала, что он просто умирает от старости, но.. .

— Но?

—...но никак не может умереть .

— Исключительная тяга к жизни, — глубокомысленно изрек профессор .

— Не думаю, Павел Дмитриевич. Он настолько измучен, что жить явно не хочет. А хочет только, чтобы поскорее все закончилось .

— М-да... А что там с собакой?

— С собакой странно. В первые дни ему было на собаку совершенно наплевать. То есть ему было достаточно знать, что пса кормят и присматривают за ним. Однако потом все изменилось. Чем хуже ему становилось, тем настойчивее он требовал, чтобы к нему пустили этого Барона .

Понятно, это невозможно .

Едва вернувшись в ординаторскую, профессор схватился за пальто и принялся одеваться .

— А знаете что? Я бы вам посоветовал собаку к нему все-таки пустить .

— Вы думаете?

— Да. — Павел Дмитриевич тщательно и бережно укутал тощую

СТАРИК И СОБАКА

–  –  –

СТАРИК И СОБАКА

минированная и размещенная в отдельном кармашке. С фотокарточки смотрела молодая красивая женщина с удивительно мягким, открытым взглядом .

— Если Анна моя была ангелом, то тогда я — не пойми кто, — продолжал больной. — За что полюбила она меня, до сих пор не пойму .

А что любила, в том можно не сомневаться. Иначе зачем бы терпела все мои выходки? Из-за выходок этих знаться со мной никто не хотел особо .

Да я тому и рад был. Не люблю людей, чего уж там. Твари двуличные, да и подлые притом... Ну да ладно. Что об этом? Анна — другое дело .

СЕРГЕЙ ВЛАДИМИРОВ

Молился я на нее, как на икону. Это уж как водится: бес одной рукой крестится, а другой Бога за бороду дергает... Молиться-то молился, а нет-нет чего и вычудю. Потом прощения, конечно, прошу. А она добрая была. Всегда прощала. Только один раз разгневалась не на шутку. Из-за шакала этого блохастого .

— Из-за собаки? — переспросила Елена Степановна .

— Из-за него, стервы. Тварюг этих жена любила. Всю жизнь тряслась над ними. Бездомных подкармливала. Но я ей твердо сказал, чтобы в доме никакой пакостины никогда не было... Вроде уяснила, а вот перед кончиной своей взяла да и ослушалась. Приволокла вот этого прощелыгу .

Где-то на улице нашла. Мелкий, пузо розовое, безволосое. Трясется весь .

Ну и упросила меня оставить. Поорал я да и отступился. Отступиться-то отступился, да против натуры не попрешь .

Старик замолчал, с трудом переводя дыхание. Пес неслышно подобрался ближе и крайне осторожно лизнул хозяйскую руку .

— И что случилось?

— То и случилось. Ботинок он мой сгрыз. А я пьяный. Ну, схватил, что под руку подвернулось, и давай его воспитывать. Г вон выстелаз гал, да и вообще живого места на нем не было. Анна прибежала, отняла .

Я думал, сдохнет кобелишка. Ан нет, живучий оказался. Да такой живучий, что в этом году девятнадцать ему стукнуло. Особенный экземпляр, словом... А Анна как раз вскоре после моей выходки со щенком скончалась. Инсульт. Так меня и не простила! Всегда прощала, но не в этот раз. Уж как я умолял! Только в больнице уже, перед самым концом, смягчилась. Слово взяла, что за псом этим я буду ухаживать до самой его собачьей смерти. Тогда, мол, будет мне прощение... Вообще-то, для меня слово — тьфу. Кому бы другому дал — через пять минут забыл бы. А тут нет. И вот почти девятнадцать лет эта подлюга облезлая кровь из меня пила. Корми его да выгуливай. Еще и лезет с любовью своей, как будто не я его изувечил .

Он опять замолчал, собираясь с силами. Пес предпринял попытку подсунуть морду под лежащую на одеяле ладонь хозяина. Елена Степановна не знала, что сказать .

— Вот я и думаю, — вновь заговорил Петр Петрович. — Пока паршивец этот жив, и мне помереть не получится. Я это точно знаю, без всякого Кашпировского. Так что, дочка, кончи его как-нибудь. Измучился я, сил никаких нет .

— Господи, да что вы за человек такой?! — воскликнула Елена Степановна. — Вы так хотите отплатить живому существу, которое единственное во всем мире испытывает к вам любовь и привязанность?!

— Я этой твари почти два десятка лет жизни отдал, — зашелся хрипом старик. — Я этого пса ненавижу, может. Он мне как кость в одном месте! Я мучаюсь сколько уже! И мне его жалеть?!

— Да вы себя пожалейте! — сорвалась на крик Елена Степановна. — Если есть какой-то высший суд, так он у вас уже сегодня может состояться! Хотя бы под конец выкиньте из души часть злобы и дряни .

Оставьте чуть-чуть места для чего-то светлого. Хотя бы для преданности этой собаки!

— Вон как заговорила, лекаришка! Душонка полупоповская! Сидишь тут, такая чистенькая. Силы б были, я бы тебе показал!

И Петр Петрович разразился такой бранью, что Елена Степановна побледнела. Затем схватила портмоне, раскрыла и сунула его почти в лицо пациенту. Движение ее было таким резким, что пес угрожающе зарычал. Зато поток ругательств сразу прекратился .

Около минуты прошло в молчании. Старик все смотрел и смотрел на фотографию, и по лицу его катились мутные слезы. Наконец Петр Петрович закрыл глаза. Елена Степановна сделала шаг назад. Пес запрыгнул на кровать, прижался косматым, никогда не чесанным телом к хозяину, положил голову ему на грудь и стал искать его взгляд — так, как это умеют делать только собаки .

Губы старика приоткрылись .

— Барончик, мальчик. Отпусти меня. Пожалуйста, — лихорадочно зашептал Петр Петрович. — Ты же умник, ты все понимаешь. Прости меня, мальчик .

Он медленно, будто затаскивая тяжелый груз в гору, поднял руки и приобнял пса. Стал поглаживать. Почувствовав ласку человеческой руки, пес глубоко вздохнул, уткнулся носом старику в лицо, словно надеясь раствориться в новом, доселе не испытанном ощущении тихого собачьего счастья .

Елена Степановна боялась пошевелиться .

Поглаживания становились все реже. И наконец рука человека замерла на голове собаки. Пес благодарно лизнул застывшие навсегда губы, вздохнул в последний раз и отправился вслед за стариком по бесконечному двору, где в туманной дымке угадывались силуэты качелей на детских площадках, звучно похрустывал ледок и жухлые листья в лужах шуршали под мягким напором ветра, который вдруг донес до пса ласковый женский голос, звавший его по имени .

ПРОЗА

–  –  –

Ласточки Дед Евсей сидел на завалинке и курил. Едкий табачный дым отгонял комаров. Над головой его стремительно проносились ласточки. Дед с довольной улыбкой смотрел на острокрылых птиц и думал: «Все живет, летает, радуется, значит, и в доме все хорошо будет» .

Ласточки прилетели в середине мая и стали обустраивать жилище на потолочной балке старого сарая, в котором висели заготовки для шитья сбруи. Дед был знатный шорник — делал сбруи и седла для лошадей .

Конный извоз все еще был необходимостью; несмотря на то что вдоль Московского тракта протянули железную дорогу, работа у Евсея Григорьевича Черепанова не убавлялась .

Еще вчера он собирался начать разбирать ветхий сарай, но, коль уж тут обжились благословенные ласточки, решил отложить это дело на будущий год. Да и тяжко одному-то: сын и сноха померли от чахотки, а оставленный на дедово попечение внук был еще мал. Работы и без того непочатый край! Хозяйство хоть и небольшое — коровенка да кобыла Баська с жеребенком, а все ж таки ухода требует, да еще огород, да вот заказ на богатую упряжь с бубенцами .

Подошел на прошлом базаре мужик в галифе с лампасами, смотрел сбрую, и поближе, и подальше, потянет, подергает, чуть ли не жует — чует ладную работу, а потом и спрашивает:

— А красивее сделать сможешь?

— С бубенцами, что ль? — уточнил деловито дед Евсей .

— И с лентами, старик, да такую, чтоб в радость и глазу и уху, а невесте и жениху — всласть .

— Могем, почему не смочь? Только красота — она денег стоит: и бубенцы разные бывают, и ленты .

— А это уже моя забота!

И заказал тот генерал не генерал, кто их знает, — но по форсу не меньше генерала! — заказал парадную сбрую для конной пары. Сына женить задумал, в сваты на Медовый Спас собрались — для того и сбруя, чтобы невеста покладистей была. Отдал генерал задаток, назначил день и ушел. Вот деду с внуком заделье!

КОРЕННАЯ ПОРОДА

–  –  –

КОРЕННАЯ ПОРОДА

тот вовсе дураком сделался. А неча столыпинские подъемные воровать, не тебе дадены .

— Дед, а почему — Болотное? На болоте, что ль, люди стали жить?

— Речка там Болотная, от нее и назвали .

— А у нас-то речка Ояш, а мы Бибеево зовемся .

— Ояш — по-татарски «яма» значит: речка глубокую яму промыла .

Деревня Ояш есть подалее нас, там, по Московскому тракту. А наше село от первого жителя так зовется, Бабей его звали .

Дед замолчал и снова стал клевать носом. Костька достал из сумки завернутый в тряпочку шматок сала, отрезал от него пластик и пожевал .

НИНА МИХАЙЛОВА

Ему стало скучно, он пошевелил кобылу Баську ивовым прутком, и она прибавила ходу. Жеребенок тоже ускорился — стало веселей. Так за дремотой да разговором и доехали .

Встали на ночевку прямо на базарной площади. Место удобное нашли, перекусили чем бог послал — вяленое мясо да сушеная рыба, лучок, квасок — и спать: внук на телеге, а дед под ней. Лошадь с телеги сено тягает, жует, фыркает. Вороненок рядышком с матерью, в пах ее тыкается .

Хорошо, мирно.. .

На рассвете старика разбудил крик внучка:

— Деда, жеребчика попятили*! Что делать будем?! Говорил же, цыгане тута, доглядывать надо!

Евсей подскочил, ударился головой о телегу и с причитаниями заметался по площади. Люди, ночевавшие там же, сочувственно кивали, но никто ничего не видел. В эту минуту кобыла Баська, привязанная к столбу, затопала, дернулась, порвала уздечку и побежала вдоль Московской улицы. Дед с внуком — за ней. Она встала у чьих-то покосившихся ворот, наклонилась, втянула широкими ноздрями воздух, отошла на шаг и стала бить передними копытами по воротам. Била до тех пор, пока не сломала воротину в щепки .

И тут из пролома показалась черная голова жеребенка Ворона! Он радостно, по-детски заржал, перепрыгнул через обломки и сразу уцепился за материнское вымя .

Собралась толпа, и, ошалевшие, все смотрели на эту картину лошадиного счастья. Потом вспомнили, что есть еще дела, и двинулись каждый в свою сторону .

Костька спросил:

— Дед, и чего? Даже разбираться не будешь, ведь украли они жеребчика?

— Нет, не буду. Им совесть, видно, не жмет, вишь, даже не вышли .

Пускай ворота теперь чинят .

— Струхнули они, да, деда? В штаны-то нашмякали! Да и некогда нам, да, деда? А то и ты в каторгу угодишь. А у нас ласточки дома, — почему-то вдруг вспомнил Костька .

–  –  –

КОРЕННАЯ ПОРОДА

причаливал пароход. На нем можно было обернуться с парой ведер ягоды до Новосибирска и обратно — какой-никакой заработок для нищего послевоенного села. Люди знали, что если вырвешь куст без надобности или вытопчешь ягодник, то нечего потом будет есть. Ходили аккуратно, брали только спелую ягоду — и всем хватало .

А вот сейчас не хватает. Какой-то ученый или не сильно ученый заявил на весь мир, что, мол, черника — это панацея от всех болезней: и глаза будут лучше видеть, и старость отступит. Такое вот чудо под ногами, а главное, даром. И рванул народ в тайгу... И остались столетние черничники лишь там, куда пешком идти далеко, а машина не проедет. Комары

НИНА МИХАЙЛОВА

заготовителям нипочем, да и леший, видимо, притомился.. .

Итог такой. Стоит нам вспомнить, что мы не голодаем, не раздеты и не так уж больны. А если и больны, то потому, что неправильно живем, а от этого никакая, даже самая редкая ягода не спасет. Стоит подумать, что мы оставим тем, кто сегодня рождается, и как сохранить и приумножить то, чем богаты наши леса. Пусть растет чудесная ягода черника веками и дарит тепло и добро сибирской тайги — кисло-сладкая, с сизым налетом, оставляющая фиолетовые следы на руках и ситцевом платке.. .

«Ведьма»

В августе 1952 года стояла невыносимая жара. Редкие дожди были катастрофами — с ветром, градом и всеми сопутствующими удовольствиями. В перерывах между грозами деревенские косили отаву. Покосов на всех не хватало, и народ измудрялся как мог .

Семья тети Нины тоже была на покосе. Муж и четверо детей усердно сгребали валки душистой травы в копны. Потные, красные от солнца, ходили босыми ногами по колкой скошенной траве. Двухгодовалая младшая дочь спала под копной .

Из леса вышли две деревенские женщины с полными корзинами лесной черной смородины. Они быстро поздоровались и чуть не бегом скрылись из виду. Тетя Нина ухмыльнулась: «И эти туда же!»

Приезжую Нину в деревне считали ведьмой. Как сумел жениться местный красавец и балагур на такой нелюдимой женщине, было непонятно. Не иначе, приворожила. А после того как узнали, как спорится в ее руках работа и что в дому никогда не слышно ругани, слухов стало еще больше .

Однажды пришла соседка и слезно просила научить заговору от сорняков в огороде. Когда услышала, что работать с утра до вечера — есть единственный заговор, разразилась проклятиями дому и жадной его хозяйке. Тетя Нина не понимала, отчего решили, что она ведьма, но оправдываться не пыталась, да и некогда было: надо детей накормить, скотину управить, на работу сходить, опять же мужа приветить .

Вроде с сеном успели. На лугу стояли аккуратные копешки. Только сейчас заметила тетя Нина, что руки стерты в кровь, а ведь не так давно

КОРЕННАЯ ПОРОДА

–  –  –

КОРЕННАЯ ПОРОДА

горизонт .

Ярко-рыжая с медным отливом девочка в желтых сандалиях собралась было пнуть одинокий камень, но увидела, как сверкнула глянцевая грань, и подобрала его — машинально, просто так, на всякий случай. Камушек, теплый от летнего солнца, хорошо лежал в руке. В вокзальный рупор что-то проговорила тетенька с заложенным носом, и по перрону забегали люди. Сквозь простудную гундосость девочка поняла только одно знакомое слово — Болотная .

Мужчина в военной форме шел размашистыми шагами, держа за руку мальчика лет девяти. Тот часто перебирал ногами, но шел вровень с

НИНА МИХАЙЛОВА

отцом. Мужчина остановился, прислушался к голосу из рупора, вздохнул и сел на лавочку. Немного погодя к ним подошла грустная, уставшая от бессонной ночи женщина, и они заговорили .

Мальчик постоял, а потом, делая вид, что просто прогуливается, приблизился к девочке в сандаликах и, не дожидаясь вопроса, сказал:

— Папу переводят в ГДР, мама переживает. Теперь я за мужика в доме .

— А мы недавно переехали в Новобибеево, — живо ответила девочка. — Здесь недалеко. Сейчас мама в лесхоз приехала, лекарственные травы сдавать — тысячелистник, ромашку. Целые мешки. Им, лесникам, положено травы сдать и орехи кедровые, если есть. — Она протянула найденный камень и сказала: — Держи. Смотри, какой красивый!

Отдашь папе — и он обязательно вернется. И мама расстраиваться не станет. У нас в деревне его много, целые горы. Все, кто берет с собою камень, возвращаются .

— Все-все?

— Да, все-все .

— А откуда ты знаешь?

— Я так загадала .

Мальчик взял камень, и они, сев на скамью, еще долго о чем-то говорили .

Вокзал дышал сытным воздухом августа. Народ подкапливался;

уборщица протирала подоконники и что-то ворчала себе под нос, а народ все шел и шел. Прибыла электричка из Новосибирска. Перрон встречал подстриженными кустами, и по обеим сторонам от входа махали пушистыми ветками молодые елочки. Из вокзального буфета пахло выпечкой и котлетами. Вокзал загудел пчелиным роем и разбудил притихшую было станцию .

Девочка в желтых сандалиях вернулась с мамой обратно в деревню, а мальчик — на край Болотного, в казенную квартиру военного городка, ждать отца из Германии .

2 .

КОРЕННАЯ ПОРОДА

–  –  –

3 .

Через двадцать лет вокзал подлечил свой внешний вид, только, как и век назад, помпезный шрифт надписи «Болотная» оставался незыблем .

В зале ожидания словно повисли в воздухе новые голубенькие диванчики, утилитарно поделенные подлокотниками, — и сразу вспоминались времена, когда были жесткие диваны из толстенной фанеры, зато с расчетом на лежащего человека .

Вокзал занимался привычным делом — встречал и провожал пассажиров. Перрон блестел помытым асфальтом, две плохо растущие елки в скверике возвышались над клумбами, широко раскинув колючие лапы .

Жизнь изменилась. Вот подходят автобусы к привокзальной площади — как солдаты, стройным рядом. Никто не мечется и не кричит, и все усаживаются согласно купленным билетам. Исчезла лощина напротив здания, исчезла грязь и копоть, пропал тяжкий запах пропитанных креозотом шпал: на их место легли новые, железобетонные. Все строго, чинно и благородно: кусты подстрижены, клумбы цветут и даже стоят скульптуры, как в доброе советское время .

По площади идет быстрым шагом юноша лет пятнадцати в кадетской форме и тянет за руку рыжеволосую девочку в желтых с блестками сандалиях, держащую надкушенное мороженое, только что требовательно выпрошенное у брата .

— Ну, давай быстрей, мама уже билет купила, — ворчит мальчик .

На перроне их ждали родители: хрупкая женщина с отливающей медью копной волос и солидный, чуть полноватый мужчина, стоящий ровно, как оловянный солдатик. Девочка сосредоточенно откусывала подтаявшее мороженое и слушала, как осипший женский голос откудато сверху вещал, что прибывает поезд, который унесет ее брата в далекую Москву .

Мама склонилась к юноше и вложила ему в руку небольшой серый камушек с одной зеркальной гранью, в немудреной серебряной оправе и на крепкой серебряной цепочке.

Она сказала:

— Возьми. Обладатель этого талисмана всегда возвращается на эту станцию живым и здоровым .

— Да, — подтвердил мужчина. — А иногда даже жену находит здесь, прямо на вокзале .

— А знаешь почему? — улыбнулась женщина и прижалась к плечу мужа .

— Почему же?

— Потому что камень наш, бибеевский .

Вокзал смотрел на благородное семейство и добродушно улыбался .

Столько жизней пронеслось мимо и столько судеб осталось в долгой его памяти! Там всем нам есть маленькое и сердечное место. И, провожая, вокзал всегда ждет нас обратно — живыми и здоровыми .

Л И Т Е РАТ У Р Н Ы Й А Р Х И В

–  –  –

Историю сибирской литературы XIX в. вряд ли можно считать хорошо изученной, ведь в ней на сегодняшний день есть имена писателей с совершенно не проясненными творческими биографиями. Еще в первой половине прошлого века М. К. Азадовский, собиравший материалы о раннем, «допетербургском» периоде жизни Петра Ершова, отмечал, что формирование юного поэта началось уже в родных ему местах — в Западной Сибири, где в это время существовал круг интеллигенции, неравнодушной к поэтическому слову .

В книге «Очерки литературы и культуры в Сибири» Азадовский писал:

С конца двадцатых годов, то есть в то время, когда Ершов был в старших классах гимназии, в столичных изданиях начали появляться стихи местных поэтов: Черкасова, Нагибина, Речкина. Кому принадлежат эти имена? В списке подписчиков на второй том «Истории русского народа», опубликованном Н. Полевым в одном из номеров «Московского телеграфа», упомянуто два лица из Тобольска: один из них старший адъютант штаба отдельного сибирского корпуса гвардии штаб-ротмистр Иван Черкасов. Очень вероятно, что этот Ив. Черкасов и есть наш поэт. Другой тоболяк, помеченный в списке подписчиков, — Василий, — Василий Афанасьевич Нагибин, видимо, чиновник. Было бы заманчиво видеть в нем второго тобольского поэта, но их инициалы различны: поэт, печатавшийся в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» подписывался И. (а не В.) Нагибин. Но все же это случайное упоминание очень важно: оно свидетельствует о существовании в Тобольске в начале тридцатых годов какой-то культурной семьи Нагибиных, принадлежащих к местному чиновничеству* .

Что же еще можно добавить к этому пассажу об интересующей нас личности? К сожалению, совсем немного. В «Материалах для сибирского словаря писателей» Н. В. Здобнова читаем: «Нагибин, Иван Андреевич, сибирский поэт. Сотрудник “Литературных приложений к Русскому Инвалиду” и “Литературной Газеты” (1830—1840)»** .

Азадовский М. К. Очерки литературы и культуры в Сибири. — [Иркутск]: Иркут. обл. изд-во, *

–  –  –

поэтов, беллетристов, драматургов и критиков). — М.: Приложение к журналу «Северная Азия», 1927. — С. 37 .

Просматривая газету «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”», я нашла три произведения поэта: стихотворение «Гроза ТОБОЛЬСКИЙ ПОЭТ-РОМАНТИК.. .

(И. Л. Ч…ву)» с подписью «Иван Нагибин. Тобольск. 1 мая 1832»

(1832, № 52, 29 июня, с. 414—415), поэму «Алтын-Аргинак» с подписью «Иван Нагибин. Тобольск. 17 марта 1833» (1833, № 42, 27 мая, с. 333—335) и стихотворение «Звезда Вифлеема» с подписью «И. Нагибин. Тобольск. 1832» (1834, № 1, 27 июня, с. 408). Как показывает датировка стихотворений, творческий период Нагибина был краток: 1832—1833 гг. Попытка найти стихи этого поэта в другом издании — «Литературной газете» оказалась безуспешной. Столь же безуспешными были также и поиски биографических фактов в архивах Тобольска .

А теперь обратимся к поэме Ивана Нагибина «Алтын-Аргинак» и сразу же отметим, что текст этого произведения неизвестен — возможно, по причине своей малой доступности — не только обычным читателям, но и литературоведам. Газета «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”» давно уже входит в число раритетных изданий. БезусловТАТЬЯНА САВЧЕНКОВА но, интересно было бы узнать, сохранились ли экземпляры этой газеты в библиотеках Сибири. Но как бы то ни было, мы видим, что историки литературы ограничиваются лишь упоминанием названия этой поэмы и ссылкой на «Литературные прибавления» в качестве источника ее текста .

Так, в очень обстоятельных в целом и значимых для сибиреведов работах Ю. С. Постнова Нагибин называется только в общем перечне тобольских поэтов наряду с И. Черкасовым, Речкиным, И. Веттером, Е. Милькеевым, а из текста его поэмы не приводится ни одной цитаты* .

А между тем, как нам кажется, поэма И. Нагибина сохраняет свою историко-художественную ценность и заслуживает интереса со стороны современных ценителей русской поэзии о Сибири. Это произведение дополняет наше представление о литературных образцах, в которых присутствовала тема вхождения Сибири в русское государство. Тема эта была особенно значимой для отечественного романтизма 1830-х гг. и развивалась во всем разнообразии драматических обертонов в жанре поэмы .

В 1837 г. П. П. Ершов создает поэму «Сузге», напечатанную через год в журнале «Современник», а поэма «Абалак» Е. Л. Милькеева появляется на страницах того же «Современника» в 1841 г. Первым же в этом ряду по времени оказывается произведение И. Нагибина .

Основным источником названия и сюжета «Алтын-Аргинака» стала «История Сибири» Г. Миллера. На этот труд поэт ссылается в двух своих примечаниях к поэме. Г. Миллер пишет о названии возвышенности, на которой в будущем появится русский город Тобольск, следующее: «Высокий мыс, где ныне город Тоболеск, выкидывал из себя золотые и серебреные искры, при чем упомянуто, что оной мыс тогда Алтын Аргинак назван»**. Для Миллера, в свою очередь, была значима «История СибирПостнов Ю. С. Русская литература Сибири первой половины ХIХ века. — Новосибирск: Изд-во * «Наука». Сиб. отд-ние, 1970. — С. 277; Постнов Ю. С. Поэзия романтизма в Сибири // Очерки русской литературы Сибири. — Т. 1. Дореволюционный период. — Новосибирск: Изд-во «Наука». Сиб. отдние, 1982. — С. 235 .

Миллер Г. Ф. Описание Сибирского Царства и всех произшедших в нем дел, от начала, а особливо от покорения его Российской Державе по сии времена. Книга первая. — СПб., 1750. — С. 48—49 .

ская» С. Ремезова, где есть эпизод с описанием причудливых видений на крутом берегу Иртыша: «При Маметеве сыне царе Сенбахте i видешася в летное время воды и земля, и травы окрововлены и черны, на градском же месте по горе и долу искры златы и сребрены блещашеся. Место жь то, идежь ныне град, мыс тои зовом Алтынъ Яргинакъ»* .

Это удивительное атмосферное явление в поверьях сибирских народов рассматривалось как своего рода предвестие крушения татарского царства.

В поэме Нагибина данный эпизод претворяется в яркую и грозную картину мистических красочных переливов на небесном своде полуночной порой:

Над Иртышом высокий мыс Громадой глинистой повис, Венчанный соснами. Преданье Чудесное повествованье О нем, как таинство, хранит .

В часы полуночи глубокой Видали часто, как высоко Пурпурный водомет горит Над ним; то искры золотые Летят, как брызги огневые — То страшно вспыхнет свод небес .

Все герои поэмы имеют исторических прототипов. Г лавными персонажами, представленными в отчетливом противопоставлении, являются татарский хан Сейдяк и русский воевода Чулков. Хан Сейдяк знает тайну: на высоком приртышском мысе должен появиться новый город, основанный русскими, а прежний — Искер, обречен на разрушение и забвение. Эта тайна открылась ему через злых духов — шайтанов. Обремененный столь трагическим знанием, хан Сейдяк тем не менее решает сопротивляться неизбежному, дать отпор «угрозам судьбы». Он принимает приглашение на пир со стороны воеводы Чулкова. Это пиршество, по мотивировке поэта, устроено воеводой в знак дружеского расположения к татарам, но Сейдяк не может скрыть свою тревогу, он не верит в искренность русских, его мучают мысли о скорой гибели родной страны .

Чулков, чувствуя состояние своего гостя, начинает обвинять его в измене .

Следствием этого становится ссора с последующей битвой, разгромом татар, пленением хана и захватом Искера .

Все эти события, как показывает автор поэмы, имеют провиденциальный смысл. Они исторически неизбежны. И поэт рисует в «АлтынАргинаке» картину настоящего Сибири, которая переживает расцвет «под сенью русского орла». На земле, обильно политой кровью, теперь воцарились мир и благоденствие. И все же в заключительных строках поэмы звучат интонации печали, элегического раздумья о судьбе некогда сильного города Искера и его обитателей, о былой славе этих мест, оставшейся только в народной памяти .

«Алтын-Аргинак» — небольшое по объему произведение. Это десять строфоидов с разным числом строк, в которых отражен лишь один эпизод сибирской истории, но этот эпизод — звено исторической цепи, начало и конец которой уходят в вечность .

Ремезов С. У. История Сибирская // Сибирские летописи. — СПб., 1907. — С. 319 .

*

Л И Т Е РАТ У Р Н Ы Й А Р Х И В

–  –  –

V .

На полдне знойное светило Сквозь завес мерзлых облаков Лучом слабеющим светило;

Дол ясен; с вянущих лугов Сбежала мгла, и сень лесов Не серебрит кудрявый иней;

Светлеет в пышной красоте Свод неба, будто яхонт синий, Но холод дышит в высоте. — Сейдяк, ловитвой утомленный, В Искер пустил уже коней С дружиной верною своей, Невнятной думою смущенный .

Кто ж мчится на коне лихом?

Не вестник ли тревоги бранной?

Иль вестник тишины желанной? — Вот ближе он; блестит копьем — На нем платок взвевает белый .

То вестник мира — юный, смелый, Кипящий жизнию казак .

Он ближе, к Хану — и, смущенный Нежданной вестью, Хан Сейдяк С охотой принял приглашенье Врага могучего на пир .

VI .

АЛТЫН-АРГИНАК

–  –  –

VIII .

Рассвет. Восток зарей алеет;

Редеет ночи пелена;

Искер проснулся ото сна;

На башне знамя с бурей веет —

Не рог луны на знаме том:

На нем блестит любимец славы, России герб, орел двуглавый. —

Но тихо в городе пустом:

Бежали старцы, дети, жены, Оставя отческий свой кров, Страшась свирепости врагов;

И русский вождь в пустые стены Вошел с дружиной удальцов .

Но скоро зов его приветный, Радушье храбрых казаков, Собрали робких беглецов, И полюбили неприметно Они враждебных как друзей .

–  –  –

РОЖДЕНИЕ СИбИРСКОЙ ЛЕГЕНДы

К 75-летию Государственного академического Сибирского русского народного хора* Очерк первый 75 лет — это и для отдельного человека возраст немалый, а для коллектива, пережившего и трудности послевоенного времени, и перестройку, и мрачные 90-е, и последующее засилье иностранщины, — тем более. Невольно задаешься вопросом: в чем секрет такой живучести, стойкости, крепости характера?

Ведь Сибирский хор не только сохранился как коллектив, но и приобрел мировую известность, и при этом не изменил своей изначальной миссии — сохранять культурное наследие русского народа, показывать и развивать его живую связь с современностью, прокладывать для этого наследия путь к сердцу нынешнего слушателя, чьи вкусы складывались в совсем других условиях. Попробуй-ка тронь сегодняшнего юношу или подростка, например, советскими шлягерами, когда у него в наушниках сплошной рок или рэп! Но ведь трогают. На концертах Сибирского хора много молодежи, люди приходят компаниями, парами, семьями — залы всегда полны. И, может быть, именно это гораздо больше говорит о народном признании, о нужности того, что делает этот коллектив, чем все конкурсные и правительственные награды .

Наград, впрочем, тоже немало. Интерес к народному искусству в последние годы растет, сейчас хор народной песни, ансамбль русской пляски или оркестр народных инструментов можно найти, наверное, в каждом Доме культуры. Есть они и на эстраде, и на телевидении. Но таких, чей профессионализм позволил бы им стать визитной карточкой региона или страны, по-прежнему можно пересчитать по пальцам. Сибиряки могут гордиться: в числе этих немногих — Государственный академический Сибирский русский народный хор .

Наш журнал открывает серию публикаций об этом замечательном коллективе. И свой рассказ мы начнем с того, как в Новосибирске, который вместе со всей страной переносил тяготы войны, в 1944 году появился новый музыкальный ансамбль.. .

Часть 1. О дне Победы, женском ансамбле и костюмном вопросе Весной 1944 года исход Второй мировой уже был ясен и учреждения, связанные с искусством, творческие коллективы, эвакуированные в начале войны в Новосибирск из Москвы и Ленинграда, стали готовиться к реэвакуации .

* Информация и фотографии предоставлены концертно-театральным центром «Евразия» .

Напомним, что в нашем городе хранились сокровища Третьяковской галереи, Музея стран Востока, Музея изобразительных искусств им. Пушкина, ЕкаРОЖДЕНИЕ СИБИРСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

–  –  –

РОЖДЕНИЕ СИБИРСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

ни, танцы, игры. «Александровский централ», «Ой ты, темная ноченька...», «Колечко мое позолоченное», «Ельничек да березничек», «Скакал казак через долину» — эти песни звучали в исполнении ансамбля уже в те годы. В обязательном порядке в программу включались произведения советских авторов, в первую очередь сибирских композиторов. С первых же дней исполняются песни А. П. Новикова «Ехали солдаты», «Ты не птица белокрылая», «Сибирские девичьи страдания», «Хороша ты, рожь густая...» — они впоследствии вошли в «золотой фонд» Сибирского хора .

В сохранившемся «Журнале регистрации концертов Сибирского народного хора за 1945—1950 годы» перечислены площадки выступлений: клубы, кинотеатры, госпитали, лектории, колхозы, совхозы, воинские части, даже тюрьма и клуб Сиблага. Уже в январе 1946 года в списке значатся двадцать два концерта .

Дальше их число постоянно растет .

С первых же месяцев существования ансамбль гастролировал по Новосибирской области, а с июня 1946 года уже начинает регулярно выезжать и за ее пределы: в Камень-на-Оби, Называевск, Ишим, Тюмень, Ялуторовск... На

ЛАРИСА ПОДИСТОВА

гастроли артисты возили с собой не только сценические костюмы и музыкальные инструменты, но и чайники, посуду, постельное белье и матрасы. Во многих селах тогда еще не было даже клубов, не говоря уже о домах культуры. Летние концерты можно было проводить прямо на улице или на полевом стане, а вот зимой приходилось выступать в холодных помещениях, мало приспособленных для искусства. Здесь же размещались и на ночлег .

Выезды в село привлекали новых исполнителей. Артисты местной самодеятельности, познакомившись с Сибирским хором, загорались желанием там работать. Так сюда были рекомендованы солисты Яденко, Анищенко из КоБригада солистов Сибирского народного хора. 1947

РОЖДЕНИЕ СИБИРСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

ЛАРИСА ПОДИСТОВА

–  –  –

РОЖДЕНИЕ СИБИРСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

частности, было записано у известной песенницы Аграфены Максимовны Оленичевой .

Казалось бы, успех коллектива, завоеванная им всенародная любовь — надежная защита от любых политических или идеологических нападок. Но.. .

В июле 1953 года, после триумфального возвращения хора с гастролей по Средней Азии, приказом Областного управления культуры Корольков освобождается от работы в хоре, якобы по собственному желанию. В добровольный уход Николая Петровича никто из тех, кто его знал, не поверил. Скорее всего, поводом стало «неблагонадежное» прошлое Королькова: он происходил из семьи священнослужителей, учился в Томской духовной семинарии  и был регентом церковного хора в городе Камень-на-Оби. Видимо, «наверху» решили, что такой человек не может искренне нести в массы советскую идеологию .

На некоторое время обязанности сначала директора, а потом и художественного руководителя Сибирского хора были возложены на Г. С. Максимова, руководителя Карело-Финского государственного ансамбля «Кантеле». В ноябре 1953 года Григорий Сергеевич вывез коллектив на трехмесячные гастроли по

ЛАРИСА ПОДИСТОВА

городам Северо-Запада СССР. В Минске, Вильнюсе, Таллине, Ленинграде, Петрозаводске сибиряками было дано шестьдесят концертов, многие из которых — перед моряками Балтийского и Северного флотов. Хормейстером тогда работала Валентина Васильевна Исупова, руководителями танцевальной группы — лауреат двух  Сталинских премий, заслуженный артист РСФСР Василий Иванович Вайнонен и заслуженная артистка СССР, лауреат Сталинской премии Надежда Сергеевна Надеждина .

Подводя итоги гастролей, помимо успехов Г. С. Максимов отмечал и проблемы: бедность партитуры песен, недостаточность по жанрам, крайнюю необходимость оркестровой группы, бедность и несценичность костюмов (по

–  –  –

тивами. За новыми произведениями Левашов обратился в Сибирское отделение Союза композиторов, которое тогда возглавлял народный артист РСФСР Андрей Порфирьевич Новиков. И лучшие песни Андрея Новикова, Валентина Левашова, Федора Маслова, Алексея Копосова, Александра Абрамского прочно вошли в репертуар Сибирского хора .

В середине 1954 года коллектив наконец-то получает собственное репетиционное помещение — в историческом здании на улице Октябрьской, 9, а также автомобиль — полуторку «ГАЗ-АА», а позже и «ГАЗ-ММ». Жизнь налаживается. Впереди у Сибирского народного хора — долгий, яркий путь.. .

Часть 2. О жизни в плацкарте, китайском языке и сибирской харизме Время безжалостно .

Никого из тех, кто лично застал самое рождение Сибирского хора, уже нет в живых. В коллективе сегодня много молодежи: двадцать, двадцать пять, тридцать лет... Но есть и ветераны, их воспоминания драгоценны. Знакомясь с участниками нашего сегодняшнего разговора, я быстро понимаю, что оказалась в звездной компании: все трое — заслуженные артисты РСФСР, лауреаты Государственной премии Новосибирской области, отмечены медалью ордена «За заслуги перед Отечеством»... Это самые крупные знаки отличия, а ведь есть и другие .

Александр Матвеевич Поспелов сейчас на пенсии. Сибирскому хору он посвятил сорок восемь лет жизни .

— Немного не дотянул до пятидесяти, — смеется он. — Уж как меня уговаривали поработать еще! Но здоровье не дает два часа концерта на сцене отстоять.. .

РОЖДЕНИЕ СИБИРСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

ЛАРИСА ПОДИСТОВА

–  –  –

Мало кто из нас, зрителей, задумывается, какой самоотдачи требует творческая работа, чем приходится жертвовать артистам, чтобы развивать свой талант .

Мы-то думаем, что их жизнь — это цветы, овации, гастроли.. .

— Были гастроли, а как же! — соглашается Александр Матвеевич. — География наших тогдашних поездок — по всему Союзу .

— Мы тогда дома хорошо если месяц в году проводили, — Елена Васильевна добавляет бытовые подробности. — Ну вот отпуск у каждого был, и все .

Остальное время ты находился в командировке. Весной уезжал и только к зиме возвращался. Нам из дому посылками высылали вещи — зимние, летние, а мы несезонную одежду так же посылками отправляли обратно .

Александр Матвеевич продолжает:

— Жили мы, бывало, по три с половиной месяца в вагонах: в купейном — семейные, а молодежь — в плацкартном. И боковушки, и все купе заняты.. .

Простынями занавешивались — и жили. Номера в гостиницах начали давать лишь в семидесятые годы. И то только тем, у кого было звание заслуженных артистов. Они в вагоне оставляли свои вещи и уходили в гостиницу .

— Если вспомнить, как наши вагоны на станциях стояли, то это было что-то невероятное! — Елена Васильевна делает «страшное» лицо, но при этом смеется. — Помню, были мы в Москве. Нас с концерта привезут: «На Третьей Москве* ваши вагоны». Мы бегом туда, а там: «Ваши вагоны перетянули». Вообще неизвестно куда! Мы могли полночи бегать и искать свое «жилье» .

Москва III — сейчас технический парк железнодорожной станции Москва-Пассажирская

–  –  –

Заслуженная артистка РСФСР Лариса Геннадьевна Григорьева Мои собеседники с удовольствием вспоминают руководителей хора, с которыми им довелось работать: Владимира Павловича Чиркова, Андрея ПорфиРОЖДЕНИЕ СИБИРСКОЙ ЛЕГЕНДЫ рьевича Новикова, Вячеслава Викторовича Мочалова и других мастеров .

О Мочалове, который руководил коллективом двадцать семь лет, Елена Васильевна Пономарева рассказывает:

— Он с нами на сцене стоял, дирижировал. Выходишь выступать, он дирижирует, ты солируешь — и он начинает петь с тобой вместе! Я уже ему говорю:

«Вячеслав Викторович, я вас очень прошу, ну не пойте!» — «Не могу удержаться!» — «Но вы же меня отвлекаете!» А еще помню случай. У меня новая песня, и мне надо в оперном театре солировать. Там полный зал, сидит большое начальство. Уже выходить из-за кулис, а я слова забыла! Г ляжу, стоит Надя, костюмер. Я к ней: «Надь, какие слова?» — «Я не знаю». И правда, откуда Надя-то может знать? Иду на сцену, подхожу к Мочалову и говорю: «Вячеслав Викторович, вообще не помню ни слова!» Он мне в ответ: «И я тоже...» Я поворачиваюсь к хору и вижу по лицам, что никто не помнит! Заиграла музыка, и вдруг мне в голову как будто кто первую строчку втолкнул! И дальше все уже само пошло.. .

Забавных случаев за долгую артистическую карьеру накопилось немало,

ЛАРИСА ПОДИСТОВА

вспоминаются они теперь с удовольствием. Александр Матвеевич смеется:

— Гастролировали мы по Алтайскому краю. Наши костюмы за нами возили в металлических кофрах. И вот машина где-то застряла, а нас уже привезли в клуб. Там было какое-то большое районное сельскохозяйственное заседание. Праздник, народищу навалом, все ждут концерта. А у нас костюмов нет!

Мы все просто в летнем: девчонки в сарафанчиках, мужчины в легких рубашках, брюках, в сандалиях... Хорошо хоть, шорты тогда не носили. Что делать?

Петь в этом еще можно, а как танцевать? Ну, слепили более-менее какие-то танцы, чтобы без трюков, работаем. Музыканты играют, у них-то инструменты с собой. Народ все принимает на ура: мол, поют — и слава богу. А у меня с одной солисткой, с Ниной Павловой, был номер — «Страдания». Выходим мы с ней и начинаем: «Ой, ой ри-ри... Ой, ой ри-ри-ри...» Оркестр играет. Я первый куплет спел, она мне ответила. Второй куплет петь надо, а я слова забыл .

Я же еще отвечал за коллектив как администратор, перенервничал. Стою и молчу. Дело доходит до припева, мы с Ниной опять: «Ой, ой ри-ри... Ой, ой рири-ри...» Смотрим вокруг с надеждой: кто слова подскажет. А никто не знает, и все хохочут уже. В зале тоже начинают смеяться. И партнерша моя туда же .

Я говорю: «Нина, хоть первое слово шепни!» Слава богу, подсказали из-за кулис. Но тут оркестр снова до припева дошел, и мы опять: «Ой ри-ри-ри...»

Ну, тут уже публика просто легла .

Первые заграничные гастроли коллектива — во Францию, в 1974 году .

Потом было много других: Монголия, Чехословакия, Испания, Китай... Но первый раз, конечно, запомнился особо .

— Нам за границу ехать, а мы... кто в чем, — рассказывает Александр Матвеевич. — Тогда нас в Москве привезли на склад. И во Франции мы уже вышли из самолета одетые с иголочки и с одинаковыми чемоданами из крокодиловой кожи. Все за наши деньги, конечно. Принимали нас во Франции на ура .

Примерно за полмесяца мы всю страну объехали — двадцать восемь городов .

— Еще ездили в Монте-Карло, — подхватывает Елена Васильевна. — Дорога там страшная: скалы, обрывы... А мы, конечно, во Франции подарков и вещей накупили — в Советском Союзе же таких не было. И едем с этими чемоданами. У нас певец был — Малыгин. На одном особенно крутом повороте он говорит: «Вот сейчас бы еще чуть-чуть вправо — и плакали бы наши вещички!»

РОЖДЕНИЕ СИБИРСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

–  –  –

Когда слышишь название «Сибирский хор», так и подмывает выяснить — а в чем же его сибирскость?

Александр Матвеевич улыбается:

— У нас худруком два года была Елена Николаевна Кутузова, коренная москвичка. Она как-то раз меня спросила: «Александр Матвеевич, а что такое сибирская песня?» Я говорю: «Это та же самая русская песня — например, тот же самый “Оренбургский платок”, — только исполнена она будет по-сибирски». — «А как это?» — «Ну, вы же слышите звучание хора, звучание солиста, подачу. Вот это и есть сибирский характер. Москвичи так никогда не споют! Пусть это будет спето на высшем уровне, в их понимании, — но не по-сибирски» .

И еще на тему особого исполнения. В 2007 году мы принимали участие в Международном фестивале народного искусства в КНР. Расположились в какомто зале, ждем своего выступления. Кто где: в первом, в десятом, в двадцатом ряду... Некоторые даже прилегли отдохнуть на этих стульях. А коллективов там была масса. Вдруг Николай Иванович Лугин заиграл «Степь да степь кругом» .

И каждый из наших запел — с того места, где был. Присутствовавшие в зале артисты других коллективов и местный персонал затихли, слушают... Потом грянул гром аплодисментов! И меня такая гордость взяла за нашу сплоченность .

А Николай Иванович теперь часто просит: «Спойте как тогда!» .

К нашему разговору присоединяется Ирина Федоровна Василевская, начальник PR-отдела концертно-театрального центра «Евразия», где «прописан»

Сибирский народный хор:

— У нас очень теплые отношения с другими профессиональными коллективами русского традиционного искусства России. Многие уже выступили на нашей площадке: Омский, Северный, Уральский, Волжский, Оренбургский хоры, хор имени Пятницкого... У нас есть традиция, которую мы называем «братание». По русскому обычаю накрываем большой стол, идет обмен приветствиями, сувенирами. Помню, как приехали уральцы. После концерта — встреча двух коллективов. Приветственные речи сказаны, началось неформальное общение, и в процессе оба хора грянули «Уральскую рябинушку». Я не знаю, как у нас не упали потолки, потому что это была такая мощь! И такая открытость души — это тоже сибирский характер .

В январе этого года коллектив Сибирского хора осуществлял художественное сопровождение официальной делегации Новосибирской области в Республику Беларусь. Первый концерт был в Могилеве. В зале — представители власти, бизнеса, науки. Среди них и те, кто о нас даже никогда и не слышал .

И когда такие серьезные, представительные мужчины начинают вытирать слезу из-под очков, слушая, например, «По диким степям Забайкалья» или «Степь да степь кругом», — это ведь тоже показатель. На следующий день они уже пришли на концерт в Минске, и в перерыве после первого отделения слышу разговор. Кто-то делится первыми впечатлениями: «Слушайте, это же что-то невероятное!» — а им с гордостью отвечают: «Считайте, что это был разогрев .

Вы еще не знаете, какое будет второе отделение!»

Свой юбилейный сезон коллектив открыл выступлением на площадке Государственного концертного зала имени Чайковского в Москве. Там мне удалось пообщаться с педагогом, заведующей кафедрой сольного и хорового народного пения института имени Гнесиных Мариной Васильевной Медведевой. Она сказала: «Сибирский хор — высокопрофессиональный коллектив. Поверьте, мне есть с чем сравнивать». Я спросила: «А как вы считаете, у нас есть свое лицо, свой имидж? Отличается Сибирский хор от других коллективов?» Она ответила: «Я вам точно скажу, что Сибирский хор отличается прежде всего своей сибирской харизмой». То есть сибирский менталитет и харизма существуют, и это уже подтверждено на разных уровнях .

Слова о сибирском характере, менталитете и харизме каждый понимает посвоему. Но наверняка в представлении о них есть и некие общие, обязательные черты: искренность, страстность, широта души и умение даже в самые трудные времена повернуть жизнь праздничной стороной. Сибирский хор обладает этими качествами в полной мере. К его яркому костру тянутся люди, и коллектив дарит им свое тепло — умело, щедро и радостно. По-сибирски .

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

–  –  –

Октябрь 2018 года удивил давно забытым осенним теплом и какой-то особенной для этой поры нежностью в природе... А ведь бывало и раньше!

Родившимся здесь, на Алтае, как, например, я или Иван Жданов, сие помнится, больше, правда, из века прошлого. Но все чаще в последнее время случается иное: пару лет назад зима не дала деревьям даже сбросить листву, пришла неожиданно рано — так и простояли тополя, клены и вязы в серой шуршащей одежке до самой весны.. .

***...Нас в машине четверо: Наталья Акимова, художник, она же хозяйка автомобиля (настоящий японский джип для путешествий, потому что у художников машина всегда имеет, помимо прочего, еще и особое назначение — везти мольберт, подрамники, теплые вещи; чаще всего, как известно, художники ездят в горы, а там случаются холода и в разгар лета), Лариса Вигандт, главный редактор журналов «Алтай» и «Культура Алтайского края», Иван Жданов, поэт, и я, нечаянный попутчик, — «а поехали, Ваня, чего там!». Наш пункт назначения — Чарышский район, деревня Усть-Тулатинка, родина Ивана .

Этой поездке предшествовала другая, по тому же маршруту, причем совсем недавно состоявшаяся, только тогда народу было намного больше — гости из Москвы, Новосибирска и, конечно же, из Барнаула. Забегая вперед, скажу, что всю дорогу (уже эту, повторную) Иван высказывал недовольство по поводу той первой поездки: не дотянули до предполагаемого места и говорили порой что-то не то. Но я думаю, может, Иван не тех слушал (или не так, или не в то время) — народ-то подобрался далеко не глупый и не праздный. Дело в том, что Государственный музей истории литературы, искусства и культуры Алтая выиграл грант на проведение торжеств в честь 70-летия поэта Ивана Жданова — согласитесь, немногим выпадает такая честь, но ведь и поэт Жданов из разряда немногих .

Из Москвы приехали литераторы и искусствоведы Марина Кудимова, Марк Шатуновский, Николай Александров… Были творческие встречи в краевой библиотеке имени Шишкова, в самом музее, а после всего — заключительная часть программы: поездка на родину поэта .

Владимир Куницын, московский друг Ивана и мой, прозаик и литературный критик, написал тогда в соцсетях:

Сейчас на Алтае проходят юбилейные торжества по поводу 70-летия поэта

ДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

Ивана Жданова. Накануне его отъезда из Крыма в Барнаул часто перезванивались, и было ясно, что юбиляр нервничает и мандражирует. Я говорил:

чего тебе переживать, надуй щеки и сиди наслаждайся. Расслабься, как Будда, или хотя бы как просто толстый мальчик! Пусть остальные переживают! Иван давай говорить про фотовыставку: ты вот не понимаешь, а это первая такая большая моя выставка! Как организуют? Не забыл, как в книге фотографии отпечатали?

— Помню! — говорю. — Все хорошо будет, там Лариса Вигандт, она не даст тебя обидеть!

Против этого аргумента Иван бессилен. Успокаивается. Он же — Человек Дождя. Все видит не так, как мы, сирые. И понимает по-своему, зигзагом. Научная конференция! Докладчики. Что ему конференция? Неловкость и маета .

Я лично давно понял, что Иван лучше всех знает цену своим стихам. И цена его выше любой цены со стороны. Потому что он, Человек Дождя, видит не то, что видят докладчики. Не знаю, может, ему и приятно, что исподволь уже начали его покрывать бронзовой краской. Что собрались издалека толкователи, зашифровывают и без того таинственную музу Жданова. Ну и пусть, и ладуш

–  –  –

...Нынешняя наша поездка, как вы уже поняли, — повторная, неюбилейная и спонтанная, вне всякой программы. Сами себе хозяева, поэтому с первых же минут начали то и дело тормозить у обочины: у художницы Натальи — серьезный фотоаппарат, необходимая принадлежность живописца, который иные моменты, возникшие перед взором, никак не хочет отпускать от себя. Думаешь об этом и начинаешь понимать: они бы ничего не отпустили — жадность художника превыше всякой прочей жадности. У Ивана — вообще профессиональная оптика, которой он обзавелся, когда всерьез начал заниматься фотографией, а критики и литературоведы стали говорить о некотором вполне логичном соединении в сознании поэта визуального мировосприятия с кровотоком поэзии. Как бы там ни было, но во время празднования юбилея в Барнауле была открыта выставка фоторабот Жданова, а пятью годами раньше здесь же вышел его фотоальбом со стихотворениями «Уединенная мироколица» .

Говорят, в строчки Ивана Жданова надо вчитываться с напряженным вниманием, у него не может быть случайных текстов, как и случайных читателей, — но и с фотографиями так! У него нет ни репортажных снимков, ни художественно-постановочных, ни чисто пейзажных, какими привыкли мы любоваться, разглядывая работы фотомастеров, — везде замысел, читаемый все с тем же напряжением взгляда и попытки войти в тайну автора. Причем Иван никогда не ставит перед собой задачу этакого шифровальщика: вот я вам тут загадаю — а вы помучайтесь! Перед ним вообще никогда не вставал вопрос отклика, отзыва, отсвета, ответа. Совершенство мгновения поймано, запечатлено, оно состоялось как явление поэзии — а теперь вы смотрите, вглядывайтесь, вдумывайтесь, будьте или не будьте со-звучны…...Глубокая осень. Яркий день. Завтра, по прогнозу, грянет, польет, посыплет и подморозит — но не верит в это коршун, парящий в вышине, он спокоен, невозмутим. И голые ветки, в чьей бесконечной просвети нет уж воспоминания о листве, — не верят. Ибо сквозит меж ними ярко-синее, небывалое для предзимья небо. И вот же оно, такое же ослепительное, высокое и божественно прозрачное, — над нами, впереди нас, и его расчерчивает пополам черная нить

ДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

–  –  –

Тронулись дальше, и тут Иван начал с удвоенной силой ругать предыдущую, неудавшуюся, на его взгляд, поездку. Надо, наверно, на что-то отвлечься, но никакого присутствия вокруг — разве что разбредшиеся по распадку овцы .

— Баранина! — сообщаю я из-за спины Ивана. — А ты знаешь, Ваня, что по медицинским показателям именно баранина является диетическим мясом?

АНАТОЛИЙ КИРИЛИН

Почему-то считают, что диета — это курятина, бульон из нее дают больным.. .

Но нет, как выясняется! Всякая тварь, когда ее убивают, от страха вырабатывает адреналин, который по смерти животного или той же птицы-курицы становится трупным ядом. И только баран не ведает чувства страха! Стало быть… — Ну вот, — проворчал Иван, — барана объявил чуть ли не священным животным!

— Не священным, Ваня, а всего лишь диетическим! Священной остается корова, и то — у индусов. Логику-то включи: нет адреналина — нет яда!

...И тут я понимаю, что моя попытка отвлечь Ивана, развлечь наш экипаж, разрядить обстановку, — не знаю точно и сам, для чего начал этот разговор, — получилась какой-то плоской, неочевидной, излишней. Все (или почти все, или многие) вокруг Ивана, думаю, давно уж привыкли, что светских бесед он не ведет, праздные разговоры отсекает, думает про себя свою думу. И не потому, что боится расплескать и бережно несет в себе некие нетленные откровения, — нет, он слушает, слышит. Что? Это можно узнать из его маленькой записной книжки, которая всегда с ним, в которую он и заносит услышанное. А иногда это и не слова вовсе... Помню, как-то он читал стихи в краевой библиотеке, в какой-то момент в зале послышался шум, и Иван, остановив чтение (а он всегда читает стихотворения без печатных текстов), резко обернулся в сторону шумевших:

— Попрошу тишины! Я строчки никогда не запоминаю и не запоминал, я слушаю музыку .

Гадать, что это за музыка, в какой тональности звучит в ту или иную минуту, — бессмысленно, ибо это — ждановская музыка и она неповторима, как неповторимы его строки, его образы .

Так облекла литая скорлупа его бессмертный выдох, что казалось — внутри его уже не начиналась и не кончалась звездная толпа .

Вокруг него вздувались фонари, в шарах стеклянных музыка летела, пускал тромбон цветные пузыри, и раздавалось где-то то и дело:

...я...задыхаюсь...душно...отвори.. .

На Алтае чаще всего дороги пролегают в ущельях, а горы нависают над тобой. Есть, правда, один такой район, Красногорский, где большие пути стеДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

–  –  –

Иван оборачивается ко мне и с подъемом, с необъяснимой радостью предлагает:

— Давай умрем в Чарышском!

Никто не принял предложение всерьез, ну сказал человек и сказал. Расшевелил задремавшее внимание скорее тон, а не смысл сказанного. Но у нас, знающих стихи Ивана и что-то из его жизни, из сказанного и написанного о нем, минутная несерьезность сменилась глубоким раздумьем о знаменательности начала, о величии конца… Ты, смерть, красна не на миру, а в совести горячей .

Когда ты красным полотном взовьешься надо мной и я займусь твоим огнем навстречу тьме незрячей, никто не скажет обо мне: и он нашел покой .

Рванется в сторону душа, и рябью шевельнется тысячелетняя река из человечьих глаз .

–  –  –

...Вот что написал поэт Иван Жданов о поэте Игоре Меламеде:

Грань соприсутствия и отстраненности достижима и преодолима, особенно с теми, кого мы называем семьей, друзьями, — и нет различия между мертвыми и живыми. Достичь того, чтоб прошлое стало явью, выходит, можно только через смерть. Как и преодолеть пресловутую необратимость времени, которая отдаляет от тебя твоих любимых и близких, можно только через смерть. Поэтому и вглядывался поэт в нее, как в нечто обнадеживающее и спасительное. За ней, как за какой-то преградой, за каким-то барьером, обретается мир давно утраченный, но неисчезающий. И после смерти поэта продолжается одинокая битва за жизнь в ее неповторимом начале, с каждым стихом приближаясь к победе .

И это далеко не полный ответ на вопрос о смерти, заданный Ивану сторонним наблюдателем, — да и на свои собственные вопросы.. .

Жданов писал о барнаульском поэте Борисе Капустине:

Пил, говорят, горькую. Отчего художники пьют? Самый простой ответ: в творчестве происходит изменение сознания, переход в другие миры — как во время молитвы, медитации. Художник, как существо из далеких высот или великих глубин, заболевает после путешествий туда, испытывает нечто подобное кессонной болезни. Многие погибают, не выдерживают муки. Многие долго находятся в стадии умирания .

Ну, а там — в этих глубинах и высотах — что, только рай, ясный и умиротворенный? Нет, и там все не просто. В какие же конфликты вступала его душа? Это и были узелки его поэзии. И каждая тема — не произвольно назначенная, с потолка взятая, а самим существованием освоенная, выстраданная .

Сплетение тем — канва для романа собственной жизни, романа с собственной жизнью, история человека, написанная от руки. … Смерть поэта придает всему, им написанному, какой-то новый, глубокий смысл, слово, длящееся в вовек не умолкающем голосе умершего поэта, обретаДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

–  –  –

Прорастает расстояние… Эта тема расстояния, удаленности, постоянной переменчивости координат встречается у Ивана так же часто, как прорастание времен, их слияние и разрозненность — как в песочных часах, куда забросили горсть песка, не разбирая, какая песчинка родилась тысячу лет назад, какая — сто тысяч… Беспокойство Ивана объяснимо — на родину приехал: он в ней, она в нем, он удалялся от нее и сближался, не отпуская от себя ни на миг. А она? Проклятая пора, о которой привычно говорят: время подводить итоги. И опять — итоги

–  –  –

Вспомнилось: когда я поджидал выписку из больнички, по радио сообщили, что в столице нашей Родины состоится некий гражданский форум, где эксперты будут обсуждать, как привить россиянам субъективное ощущение счастья .

Причем предполагается, что подход к этому будет основываться на опыте таких замечательных стран, как Бутан, Венесуэла и Нигерия. Понимай так, что объективных предпосылок для ощущения счастья в России нет, поэтому давайте займемся прививкой субъективных, а опыт позаимствуем на других континентах. Или не так: объективные давно созрели, но вот воспользоваться ими в личных целях необразованные по части счастья россияне не умеют, надо научить .

Боюсь, субъективное ощущение счастья настолько индивидуально, что чужой опыт вряд ли кому поможет. Впрочем, все это, думаю, никакого отношения к счастью не имеет. Вот смотрю на Ивана и вижу, как разглаживается его лицо, появляется новый свет в глазах и нетерпение в движениях: едем, едем! В который раз восхищаюсь чудом техники — Наташиной машиной, которая легко преодолевает препятствия, непреодолимые для других легковушек .

—Во! — подтверждает мои мысли Иван. — В прошлый раз мы на Чайную не попали, не захотели, видишь ли, не успевали — так и не проехали бы, вон какая колея!

Чайная — это гора, названная так из-за обилия на ней бадана, из высохших листьев которого заваривают монгольский (по-другому — чигирский) чай .

В официальных источниках горы с названием Чайная в окрестностях Чарышского я не нашел, зато она обнаружилась рядом с Тигирекским хребтом. Надо же! Стало быть, и Тигирекский заповедник начинается неподалеку, а казалось…

ДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

–  –  –

*** — Вот здесь военкомат был, — показывает Иван на вытянутое бревенчатое здание. — Старшего брата отсюда на войну забирали. Соседи ему фуфайку сообща шили, не в чем было идти… Одиннадцать детей, большая часть — сыновья. Скажите, какому еще семейному гнезду выпала на век и Великая Отечественная война, и день нынешний — суматошный, бурливый, мало понятный современникам, отнесенный от того далекого июньского на семьдесят восемь лет?

–  –  –

Писатель Александр Карпенко заметил как-то в статье об Иване: «У него нет биографии…» Ах, господа! Вы не видите того, что не выставляют напоказ, вот и все! И пусть даже это сказано для последующей красивости — сие попросту неправда!

...Наше путешествие продолжается, и я действительно вижу тут и там разбредшиеся по склонам стада — их гораздо больше, чем приходилось мне видеть в последнее время возле равнинных сел .

— Гора Мохнатая, — показывает Иван и предупреждает вопрос о названии: — Когда-то вся была покрыта лесом, да извели его со временем друзьячеловеки .

Дорога петляет, становясь все круче. Местами колея так глубока, что появляются опасения: не проедем .

— Вот тут бы мы в прошлый раз на той машине точно застряли бы! — с каким-то злым удовлетворением восклицает Иван .

Минуем препятствие, карабкаемся дальше. Я так понимаю: наша конечная цель — та самая гора Чайная. Впереди перевал, который Иван почему-то не хочет признать перевалом. Я знаю много перевалов на Алтае, есть и поположе .

Другое дело, этот не так длинен .

И вот мы на вершине! Сумасшедший ветер пытается сорвать одежду, над головой стремительно проносятся облака, но они по-прежнему редки, не застят солнце, не мешают ему высвечивать величественную панораму, охватывающую целые горные массивы, хребты, перелески, болотца и внизу — извилистую ниточку Чарыша. Я понял, почему мы стремились сюда, зачем Ивану эта самая гора, это место. Родина!

ДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

–  –  –

Из письма Ивана Жданова родителям (опубликовано Ларисой Вигандт в журнале «Культура Алтайского края»):

…Хватило б только ненависти во мне, в чем я, конечно, сомневаюсь, потому что никто меня не учил ей. От вас у меня только любовь и доверие, я их унаследовал от вас. Спасут ли они меня, не знаю. Знаю только одно, что по-другому я бы не смог. И в этом никто не виноват, да и в заслугу я вам это не ставлю. Я ваше отражение, ваше эхо, отголосок. Теперь мне самому приходится перевоплощаться в самостоятельное что-то. Шаг за шагом, помаленьку .

И временами я даже горжусь собой, мне перед вами не стыдно… А вот другое письмо, адресованное уже только матери (отца к тому времени не стало):

Здравствуй, мама! У меня все так же, все в порядке, а вот ты меня растревожила. Ты ведь знаешь, как я от тебя завишу: что бы со мной ни происходило, какие выверты жизнь моя ни делала бы, я всегда уверен в лучшем исходе, потому что у меня есть ты… Ты держись, мама, старайся не утруждать себя ни переживаниями, ни работой, а заболеешь — лечись. Ты — у меня единственный человек, на которого я могу абсолютно положиться. Хоть ты и далеко, а одно то, что ты есть, придает мне и уверенности, и надежды, и терпения во всех моих делах и начинаниях. Не болей, ради Бога. Я уж совсем скоро приеду, чуть больше месяца осталось. До свидания, твой Ваня .

***

ДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

–  –  –

ДАВАЙ УМРЕМ В ЧАРЫШСКОМ!

мной, но в то же время не покидало ощущение, что он хочет видеть именно меня. И я услышал его, не видя лица, не различая звуков .

— Мне жить не на что, — сказал он безо всякого выражения, и я подумал, что большую часть жизни ему было не на что жить. — Я не возьму денег, — сказал он, хотя я и не предлагал, лишь подумал о деньгах. — Ты найди мне работу, халтуру какую-нибудь… И вот уже я звоню в Новосибирск издателю Евгению Шаленкину, прошу его:

— Женя, дай работу для Шипилова, несложную, быструю, он, похоже, на мели. Ты же его знаешь, он из вашего города.. .

Что ответил Шаленкин, я так и не узнал, потому как проснулся. Надо же, привиделось… Коля Шипилов умер тринадцать лет назад, чуть не дотянув до своего шестидесятилетия. Последние годы он провел в большом селе под Минском — с женой Татьяной, с детьми, и ни в чем нужды не испытывал. Но если иметь в виду простой арифметический счет, то бродячая, бездомная и несытая жизнь у Коли значительно перевесит. В самом своем лучшем романе «Псалом

–  –  –

*** И наступило утро. И принесло оно все, чему уже давно надлежало быть в наших краях: дождь и снег — то по очереди, а то и вперемешку, гололед, стылый ветер и рваные серо-белесые облака, низко несущиеся над головами .

Но все это природное безобразие нисколько не мешало Наталье и Ивану, которые выскакивали из машины едва ли не чаще, чем по дороге сюда. И правду сказать — сочетания красок и оттенков были необыкновенные: молнии, радуга, солнце в пробоинах облаков, первые снежные сумётики и яркая зелень озимых всходов. Ветер, терзая облака, выдувал из них причудливые фигуры: мы угадывали зверей, птиц, человеческие лица… Где-то рядом с тем местом, возле которого Иван предложил умереть с ним в Чарышском, он быстро обернулся, глянул на меня безо всякого выражения и снова устремил взгляд на дорогу. С чем не согласен, Ваня? — ворохнулся во мне вопрос. Как там у Экклезиаста? «Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после…»

Исчерпанность старого мира — это не трагедия, это происходит ежесекундно: мгновение — и нет его .

Знаешь, Ваня, о чем я подумал? Наверное, самая трудная работа на земле — добывать крупинки счастья. Оно ведь большим бывает тоже лишь краткий миг, а в остальном — рассыпано по крупицам. Вот мы скоро вернемся в Барнаул и разъедемся-разойдемся по своим географиям и делам: Москва, Симеиз, Белокуриха, портреты-пейзажи, журналы, рукописи… И во всем этом бесконечном количестве шагов и шажочков оно и существует, счастье наше — рассыпано, вкраплено, запрятано!

В своей книге «Воздух и ветер» Иван Жданов пишет: «Человек нужен Богу как собственное отражение». И дальше развертывает своеобразную теорию отражений, соединяя свои мысли с миром и творчеством. Не берусь оценивать эти строки, судить-рядить, противиться… Просто я выскажусь по-своему: Бог нужен человеку как собственное отражение. На новизну мысли не претендую, поскольку с появлением сознания у всякого христианина ему уже известно: человек создан по образу и подобию Божию. А дальше, с течением жизни приходит самое трудное  — соединить или хотя бы приблизить образ и подобие к оригиналу. И идти, идти, пробираться навстречу многому, из чего взяты наука матери Ивана и завещание Коли Шипилова.  Ответов и предположений, почему сегодня Иван больше увлечен фотографированием, чем стихосложением, много — и в последнее время меньше не становится. А сам он давно уже ответил: в 2002 году в Киеве в галерее «Эксар»

была открыта фотовыставка Ивана Жданова и называлась она — «Сквозь этот воздух смотрит на меня Бог» .

...Стало быть, есть красота, пред которой в долгу только она лишь сама как прибежище чар .

Всадник, заветную цель отдающий врагу, непобедим, ибо призван растрачивать дар .

Здесь и теперь в этом времени вечности нет, если, сражаясь, себя разрушает оно, если уходит в песок, не стесняясь примет, чуждое всем и для всех безупречно равно .

Не потому ли нацеленный в сердце укол всей родословной своей воскресает в тебе, взвесью цветов заливая пустующий дол, вестью племен отзываясь в пропащей судьбе .

Это нельзя уберечь и нельзя утаить, не промотав немоту на избыток вестей .

Значит, шагнуть — это свежий родник отворить, значит, пойти — это стать мироколицей всей .

К Р И Т И К А. Л И Т Е Р А Т У Р О В Е Д Е Н И Е

–  –  –

Частные лица и организации в Российской Федерации и в странах СНГ могут подписаться на журнал «СИБИРСКИЕ ОГНИ» в любом отделении связи — красный Объединенный каталог, подписной индекс — 46587 .

–  –  –

Сдано в набор 04.03.2019. Дата выхода № 4 за 2019 г. в свет 11.04.2019 .

Формат 70х108/16. Печать офсетная. Усл. п. л. 8,7. Тираж 1500 экз.




Похожие работы:

« Команда фэнзина "Притяжение" и семинара "Вареники": Жюри. Писатели-фантасты: Леонид Кудрявцев (Москва). Михаил Бабкин (Ростов).Жюри . Редакционная группа: Николай Романецкий (Питер). Редактор журнала "Полдень XXI" и альманаха "Полдень". А...»

«Список слушателей групп для взрослых Начальный 1 группа 1 Начальный 1 группа 4 Вторник, пятница, 524 Понедельник, среда, 519 1. Абросимов Никита Белозарович Леонид Анатольевич 1. Александрович Вишневецкая Ольга Анатольевна 2.2. Болтач Надежда Юрьевна Ивашина Екатерина Сергеевна 3.3. Валуева Анастасия Сегреевна...»

«МИНИСТЕРСТВО СВЯЗИ И МАССОВЫХ КОММУНИКАЦИЙ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО НАДЗОРУ В СФЕРЕ СВЯЗИ И МАССОВЫХ КОММУНИКАЦИЙ ПРИКАЗ от 17 июля 2008 г. N 08 ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ОБРАЗЦА ФОРМЫ УВЕДОМЛЕНИЯ ОБ ОБРАБОТКЕ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ДАННЫХ (в ред. Приказа Россвязькомнадзора от 18.02.2009 N 42) В целях реализации частей 1, 3 статьи 22, а также...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ ЮГО-ВОСТОЧНОЕ ОКРУЖНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ГОРОДА МОСКВЫ ШКОЛА №1321 "КОВЧЕГ" _ 111024, г. Москва, Телефон/факс: (495) 673-2...»

«11 ТВОИ ПРАВА В ШКОЛЕ Школа готовит нас к жизни — по крайней мере, так должно быть. Ты узнаешь о мире и учишься взаимодействовать с людьми. Приобретаешь полезные навыки, исследуешь устройство вещей и учишься думать самосто...»

«Консультация для родителей "Художественная литература как источник развития диалогической речи детей дошкольного возраста" Подготовила воспитатель Артеменко Г.Ф Овладение связной диалогической речью – одна из главных задач речевого развития дошкольников. Ее успе...»

«УДК 070.23:811.161.1’42 + 821.161.1 – 3(470.5) Енина Л. В. Уральский федеральный университет ЦИТАТЫ ИЗ СОВЕТСКИХ ГАЗЕТ В АВТОБИОГРАФИЧЕСКОМ ТЕКСТЕ: ПЕРФОРМАТИВНАЯ САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ* Аннотация: В статье развивается дискурсивный подход к исследованию идентичности. Пр...»

«Содержание ГЛАВА I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ РАЗВИТИЯ ТВОРЧЕСКОГО ВООБРАЖЕНИЯ ДЕТЕЙ СТАРШЕГО ДОШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА. 7 1.1. Характеристика понятия "творческое воображение". 1.2. Особенности развития творческого воображения детей старшего дошкольного возраста 1.3. Интегрированная художественная деятельность как средство развития тво...»

«ОБЗОР ЯДЕРНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ Фото на обложке предоставили: КАЭГ; "Гезельшафт фюр нуклеар-сервис мбх"; МАГАТЭ; "Линкеос текнолоджи лтд."; "Сазерн ньюклеар" Обзор ядерных технологий — 2019 GC(63)/INF/2 Отпечатано МАГАТЭ в Австрии Август 2019 года IAEA/NTR/2019 Предисловие В ответ на просьбы...»

«ustanovka_windows_7_na_ubuntu_14.04.zip Как видите, это даже проще, чем установка linux рядом с Windows 10, потому что там есть еще EFI, с которым возможно придется наиграться, а тут вы просто выделили место, установили систему и все, обе системы готовы к работе и прекрасно себя чувствуют. Мы могли бы использовать программу Gparted прямо...»

«Русская литература. Исследования ––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––– УДК 821.161.1 – 82.1:06 Быков И.С. ЗАЯРНАЯ (Киев) СВОЕОБРАЗИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО МИРА ДМИТРИЯ БЫКОВА (КНИГА "ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ. СТИХИ. ПОЭМЫ. Б...»

«Анатолий Ливри ПОСМЕРТНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ (стихи) Москва Совместный издательский проект клуба "Классики ХХI века" и серии "Русский Гулливер" поэзия основан в 2007 году Руководители проекта Вадим Месяц Елена Пахомова Главный редактор серии Андрей Тавров Оформление серии Маргарита Каганова Анатолий Ливри Посмертна...»

«317 Протопоэтика постмодернистского романа humanistica 21, tom 2, 2018 А. Кима Белка Людмила Сафронова, Эльмира Жанысбекова Протопоэтика постмодернистского романа А . Кима Белка Protopoetics of postmodern novel of A. Kim Belka (Squirrel) Abstrakt Artyku wyjania pochodzenie neomitologicznej poetyki postmodernisty...»

«УДК 821.161.1-31 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Л61 Художественное оформление серии Елены Окольциной Липскеров, Дмитрий Михайлович. Л61 Туристический сбор в рай / Дмитрий Липскеров. — Москва : Эксмо, 2019. — 352 с. ISBN 978-5-04-100016-5 Жизнь...»

«Протокол № ЗП-85-ВНП/ИП/217-11.2016/И от 31.08.2016 стр. 1 из 8 УТВЕРЖДАЮ Председатель конкурсной комиссии С.В. Яковлев "31" августа 2016 года ПРОТОКОЛ № ЗП-85-ВНП/ИП/217-11.2016/И заседания конкурсной комиссии ПАО "Транснефть" по лоту № ЗП-85-ВНП/ИП/217-11.2016 "Реконструкция системы магистральных трубопроводов для увелич...»

«Администрация Новооскольского района Белгородской области Государственный архив Белгородской области Павел Субботин Тростенец Администрация Новооскольского района Белгородской области Государственный архив Белгородской области ББК 63.3...»

«Январь 2019 года CPM 2019/17 R КОМИССИЯ ПО ФИТОСАНИТАРНЫМ МЕРАМ Четырнадцатая сессия Рим, 1–5 апреля 2019 года Доклад о международном сотрудничестве Секретариата МККЗР – Доклад Секретариата МККЗР Пункт 14.2 повестки дня Подготовлен Секретариатом...»

«, (), `, : :: ` : Уважаемый читатель! На сайте Электронной библиотеки Арцаха, являющейся проектом Объединения Молодых Учёных и Специалистов Арцаха (ОМУСA), размещаются научно-аналитические, познавательные и художественные материалы об Арцахе на армянском, русском и английском языка...»

«gdz_po_russkomu_yazyku_2007_god_8_klass.zip Steam den mi dosyalar dan m ya da google dan m. Высевание наглядного и норкового индола ощупывания здесь сверчит с юностью воспроизводительной самонарезающей разгонки изо...»

«3. И. ВЛАСОВА ЧАСТУШКА И ПЕСНЯ ( К ВОПРОСУ О СХОДСТВЕ И РАЗЛИЧИИ) В сложной и разнообразной проблематике изучения частушки вопрос ее взаимосвязи с песней не является новым.1 Он ставился в связи с про­...»

«КНИГИ ИЮЛЯ Вып. 2 Не пропустите что-то важное для себя! 2-ой вып. обзора включает издания российской и зарубежной художественной литературы, в основном лауреатов различных литературных премий или произведения, имеющие успех у читателей. Аннотации к книгам в основном приводятся от издателя. Читайте и р...»

«СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ СЕССИЯ ВСЕМИРНОЙ АССАМБЛЕИ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ WHA71.2 Пункт 11.7 повестки дня 26 мая 2018 г. Подготовка к третьему Совещанию высокого уровня Генеральной Ассамблеи по профилактике неинфекционных заболеваний и борьбе с ними, которое состоится в 2018...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.