WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Художественная литература a1inger The Catcher in the Rye Raise High the Roof Beam, Carpenters Seymour: an Introduction Eranny Zooey Nine Stories элинджер Над пропастью во ржи ...»

-- [ Страница 1 ] --

Дж. Д. С э л и н д ж е р

Москва

"Художественная литература"

a1inger

The Catcher in the Rye

Raise High the Roof Beam, Carpenters

Seymour: an Introduction

Eranny Zooey

Nine Stories

элинджер

Над пропастью во ржи

Повести

Девять рассказов

перевод

с английского

Москва

"Художественная литература"

И (Амер)

С 97

Составление и вступительная статья

А. Мулярчика

Оформление художника

И. Сальниковой

Сэлинджер Дж.-Д .

С97 Над пропастью во ржи; Повести; Девять рас­

сказов. Пер. с англ. / Сост. и вступит, статья А. Мулярчика. — М.: Худож. лит., 1983. 592 с .

В однотомник известного американского писателя Джерома Д .

Сэлинджера (р. в 1919 г.) входят все наиболее значительные его произведения. Роман «Над пропастью во ржи», повести «Фрэнни», «Зуи», «Выше стропила, плотники». «Симор: Введение» и сборник «Девять рассказов», объединивший все лучшее, что было создано писателем в области новеллистики .

И (Амер) © Состав, вступительная статья, пере­ воды, отмеченные в содержании *, офор­ мление. Издательство «Художественная литература», 1983 г .

Проза Джерома Д. Сэлинджера В истории литературы каждой страны есть книги, которые становятся символами своего времени, вбирают в себя мироощущение целой эпохи .

Для очень многих таким художественным обобщением послевоенной Америки и по сей день является роман Дж.-Д. Сэлинджера «Над про­ пастью во ржи» (1951). Популярность этой книги не меркнет, несмотря на то что со дня ее публикации прошло уже три десятилетия .

Герой романа — шестнадцатилетний Холден Колфилд — мечтал о том, чтобы когда-нибудь появился наконец писатель, с которым хотелось бы связаться по телефону, посоветоваться и вообще поговорить по душам .

Для американской молодежи 50-х и особенно 60-х годов таким непререка­ емым авторитетом и любимым собеседником стал сам Сэлинджер (род .

в 1919 г.). Собеседником, правда, не в буквальном смысле слова, ибо после успеха своего единственного романа писатель переехал из Нью-Йорка в штат Нью-Хэмпшир, где купил усадьбу и зажил настоящим отшельни­ ком, недоступным даже для вездесущих журналистов. Время от времени возникавшие слухи о том, что Сэлинджер собирается вернуться к актив­ ной творческой жизни, что он печатается под другими именами, стали частью легенды, любезной сердцу романтически настроенного читателя .

На самом деле с начала 60-х годов Сэлинджер не написал ничего нового, но особенно с этого времени неудержимо растет его слава, устано­ вившая прочные внутренние связи между автором и его аудиторией .

Каждая из книг этих лет, составленных из публиковавшихся ранее в жур­ нале «Нью-Йоркер» повестей («Фрэнни» и «Зуи», 1961; «Выше стропила, плотники» и «Симор: Введение», 1963), на многие месяцы попадала в списки бестселлеров. Параллельно новыми тиражами печатались «Над пропастью во ржи» и сборник «Девять рассказов» (1953), объединивший все лучшее, что было создано Сэлинджером в области новеллистики. На­ званными произведениями, по сути, исчерпывается «сэлинджеровский канон»; рассказы, написанные до 1948 года, а также напечатанная в «Нью-Йоркере» в 1965 году повесть «Хэпворт 16, 1924» заметно уступают высшим достижениям американского прозаика .

Основы эстетики Сэлинджера, писателя-реалиста, стремящегося к осознанию общих социально-психологических закономерностей, глубоко задевающих личную жизнь его персонажей, были сформулированы им в прологе к повести «Выше стропила, плотники» .





Постигать сущность, забывая о несущественном, уметь видеть то, что нужно видеть, и не заме­ чать ненужного — таков урок, следующий из содержания рассказанной здесь восточной легенды. Сами по себе эти принципы заслуживают полной поддержки, и в то же время трудно отрицать таящуюся в них угрозу субъ­ ективизма. Что следует считать достойным, а что — недостойным внима­ ния художника, какие черты человеческой личности заслуживают отобра­ жения и поощрения, — решение этих задач находится целиком в компе­ тенции автора, единственного и безраздельного «владельца» своего материала. Поэтому степень жизнеподобия, социальной характерности и нравственной состоятельности литературного героя может быть постиг­ нута только в процессе его самораскрытия, в контексте живого драмати­ ческого действия. В практике прозаика-реалиста картины действитель­ ности должны говорить сами за себя, желательно без дополнительных «подпорок» и разъяснений со стороны автора.

В творчестве Сэлинджера это общее эстетическое правило получает наглядное подтверждение:

достаточно сопоставить богатство оттенков и средств выражения художе­ ственной концепции в романе «Над пропастью во ржи» с настойчивой дидактичностью авторской речи в повести «Симор: Введение» .

«Над пропастью во ржи» — центральное произведение прозы Сэ­ линджера. Хотя в американской критике и высказывалось предположе­ ние, что основная работа над романом велась во время второй мировой войны, когда писатель и в армейском джипе не расставался с пишущей машинкой, внимательное чтение книги подводит к выводу, что изобра­ женные в нем события происходят в сочельник 1949 года. Психологиче­ ская атмосфера романа соответствовала настроениям именно послево­ енных Соединенных Штатов, захваченных волной идейного разброда и конформизма. Большие проблемы, занимавшие умы американцев в во­ енные и предвоенные годы, отступили тогда в сторону; лозунгами дня становились «приобретательство» и «потребительство» — неловкие по­ пытки оправдать эгоистическую мораль и увязать ее с принципом обще­ ственной пользы. Резким диссонансом к рассуждениям буржуазных идеологов прозвучал взволнованный голос сэлинджеровского Холдена Колфилда, который одним из первых дерзнул обвинить современную ему Америку в самодовольстве, лицемерии, душевной черствости .

Главное обвинение, которое сэлинджеровский подросток бросает окружающему миру, — это обвинение в фальши, в сознательном, а потому особенно отвратительном притворстве, в «показухе». В начале романа круг житейских наблюдений героя достаточно узок, но приводимые при­ меры слишком ярки, чтобы ими пренебречь. Вот Холден вспоминает о директоре одной из частных школ, где он учился, некоем Хаасе, который приторно улыбался всем и каждому, но на самом деле очень хорошо знал разницу между богатыми и бедными родителями своих подопечных. Неда­ леко от Хааса ушел и руководитель нынешнего пристанища Колфилда — школы Пэнси в штате Пенсильвания .

«Трепло несусветное» — лаконично характеризует рассказчик м-ра Термера. Впрочем, на этот раз ему трудно полностью верить на слово: ведь в момент встречи с читателем герой романа находится в явно неуравновешенном состоянии. После многих напоминаний и предупреждений Холдена исключают из Пэнси за акаде­ мическую неуспеваемость, и ему предстоит безрадостный путь домой, в Нью-Йорк. К тому же капитан школьной сборной фехтовальщиков только что самым непростительным образом оскандалился. В вагоне ньюйоркской подземки он по рассеянности оставил спортивное снаряжение своих товарищей, и всей команде пришлось сниматься с соревнований и вернуться домой не солоно хлебавши. Есть от чего прийти в уныние и воспринимать все вокруг себя исключительно в мрачном свете!

Быть может, Холден Колфилд — в некотором роде юный мизантроп, брюзжащий на весь мир по причинам сугубо эгоистического свойства?

Ведь для такого предположения в романе имеются, казалось бы, веские основания. Психологический портрет сэлинджеровского героя исключи­ тельно противоречив и сложен; в поведении Холдена нередко дает себя знать болезненное начало, ставящее под сомнение устойчивость его психи­ ки. Он не просто стеснителен, обидчив, порой нелюбезен, как почти всякий склонный к самоанализу подросток. Временами Холден позволяет себе совсем уж непростительные выходки: он может пустить дымом сигареты в лицо симпатичной ему собеседницы, громким смехом оскорбить любимую девушку, глубоко зевнуть в ответ на дружеские увещевания расположен­ ного к нему преподавателя. «Нет, я все-таки ненормальный, честное сло­ во», — эти слова не случайно рефреном проходят через книгу Сэлинджера .

Как явствует из признаний героя романа, да и из подробностей рассказанной им истории, Холден не по возрасту инфантилен. Нежелание походить на взрослых у Холдена вначале больше эмоционально, чем осоз­ нанно; чувство обгоняет его мысли, и он готов одним махом разделаться со своими обидчиками, среди которых далеко не все заслуживают сурового приговора. Ну чего, в самом деле, дурного в том, что окончившие школу Пэнси раз в год собираются вместе, вспоминают былое и, как водится, начинают учить нынешнее поколение уму-разуму. Так ли уж плохи его преподаватели, и в особенности мистер Антолини, в котором перепуган­ ный юнец заподозрил было искушенного развратника. Однако, с другой стороны, понятен и молодой максимализм Холдена Колфилда, понятна его ненасытная жажда справедливости и открытости в человеческих отноше­ ниях. Холдена никак не назовешь благонравным юным джентльменом; он бывает и ленив, и без особой на то надобности лжив, непоследователен и эгоистичен. Но сама искренность тона героя Сэлинджера, готовность рассказать обо всем без утайки компенсирует многие недостатки его еще не устоявшейся натуры .

То, что больше всего угнетает Холдена и о чем он судит вполне «повзрослому», заключается в ощущении безысходности, обреченности всех его попыток построить свою жизнь в соответствии с нормами светлого гуманистического идеала. Вглядываясь в будущее, он не видит ничего, кроме той серой обыденности, что уже стала уделом подавляющего большинства его соотечественников. Учиться для того, чтобы сделаться «пронырой», а затем «работать в какой-нибудь конторе, зарабатывать уйму денег, и ездить на работу в машине или в автобусах по Мэдисонавеню, и читать газеты, и играть в бридж все вечера, и ходить в кино...» — такой представляется Холдену жизненная стезя, по которой покорно бредут миллионы послевоенных американцев. Год спустя после выхода в свет «Над пропастью во ржи» Сэлинджер выскажет эту мысль с еще большей эмоциональной силой в рассказе «Голубой период де ДомьеСмита». «Как бы спокойно, умно и благородно я ни научился жить, все равно д о с а м о й с м е р т и я н а в е к о б р е ч е н б р о д и т ь чуже­ странцем по саду, где растут одни эмалированные горшки и подкладные судна и где царит безглазый слепой деревянный идол — манекен, обла­ ченный в дешевый грыжевой бандаж. Непереносимая мысль — хорошо, что она мелькнула лишь на секунду» .

Грустное пророчество Сэлинджера опиралось на своего рода теорию житейской вероятности, которая предусматривает, однако, и известные исключения из общего правила. Давление среды не абсолютно, и человеку с высокоорганизованной напряженной душевной жизнью случается под­ час выскользнуть из ее мертвящей хватки. Конечно, это дано немногим, и перед глазами Холдена постоянной угрозой стоит пример его старшего брата Д. Б., сменившего вольное писательское призвание на более при­ быльное ремесло голливудского сценариста. Герою Сэлинджера не уда­ ется заинтересовать своими, довольно, впрочем, сумбурными, планами будущего и Салли Хейс, которая не очень-то верит в предлагаемую ей идиллию жизни в «хижине у ручья». Одна только Фиби, десятилетняя сестренка Колфилда, не только готова присоединиться к Холдену, но и идет в этом порыве гораздо дальше своего критически настроенного, но импульсивного брата .

Два дня и две ночи самостоятельной жизни после побега из пенсиль­ ванской школы принесли Холдену Колфилду массу впечатлений, и, по сути дела, для формирования его личности они значили никак не меньше, чем долгие месяцы, проведенные в закрытых пансионах. Миазмы ночного Нью-Йорка чуть было не задушили впечатлительного юношу, вплотную столкнувшегося с такими вещами, как проституция, сутенерство, откро­ венное насилие. По сравнению с этими «грубыми реальностями» капита­ листической Америки многое из того, что раздражало Холдена в Пэнси, сразу как бы уменьшается в объеме, оборачивается пустой придиркой .

Вместе с тем «широкий мир» и люди, его населяющие, демонстрируют Холдену и свои привлекательные стороны. Случайные встречи с попутчи­ цей по поезду и приехавшими из провинции монахинями, задушевные беседы с Фиби и, наконец, с м-ром Антолини (несмотря на возникшее между ними недоразумение) убеждают сэлинджеровского героя в шатко­ сти позиции тотального нигилизма .

В последних главах романа он выгля­ дит уже гораздо терпимее и рассудительнее. Его внутренний кризис нарастает, болезненное начало психики обостряется и в конце концов приводит к нервному срыву, но рассудок Холдена работает четко, и его посещают несвойственные ему прежде мысли. Холден начинает замечать и ценить приветливость, радушие и воспитанность, столь распростра­ ненные среди его сограждан в повседневном общении,— будь то расто­ ропность официанта, отзывчивость гардеробщицы или обязательность школьной секретарши. Разговаривая со старшими, он осознает, что было бы глупо, например, пользуясь его же выражением, «вправлять мозги»

симпатичной старой леди, тем более что ее мнения, быть может, и совер­ шенно ошибочные, не приносят никому ровно никакого вреда .

Чем моложе персонажи Сэлинджера, тем с большей бескомпро­ миссностью и безапелляционностью судят они о действительности. Не­ трудно заметить, что концовка романа «Над пропастью во ржи» во многом иронична и парадоксальна. Бунт Холдена доводит до логического завер­ шения не он сам, а его сестра Фиби, с огромным чемоданом собравшаяся было бежать на неведомый Дальний Запад. В конечном счете они как бы меняются ролями: десятилетняя Фиби готова очертя голову ринуться навстречу новой жизни, Холден же невольно ищет вокруг себя элементы устойчивости, связи с прошлым. Запахи родной школы, музыка на карусе­ лях в Центральном парке, тысячелетние мумии в музее естественной исто­ рии — эти образы совсем не случайно аккумулируются в заключительных главах книги. И вот наступает развязка: брат и сестра Колфилды остаются в Нью-Йорке — во-первых, поскольку они еще дети, на что по-женски мудро первой обратила внимание подруга Холдена Салли, а во-вторых, потому, что бежать всегда проще, нежели, собравшись с духом, продол­ жать отстаивать гуманистический идеал — бесхитростный, очевидный и труднодостижимый, как и все романтические грезы юности .

Критики, писавшие об идейной кульминации романа «Над пропастью во ржи», неизменно выделяли то место в разговоре Холдена и Фиби, где звучала строчка из стихотворения Роберта Бернса, давшая название сэлинджеровскому произведению. «Если ты ловил кого-то вечером во ржи...» — говорит Холден, немного перевирая оригинал, но прислушива­ ясь больше не к шотландскому поэту, а к собственным мыслям. «Понима­ ешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в ог­ ромном поле, во ржи. Тысячи малышей и кругом — ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы над пропастью, понимаешь? И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть». Дословный и, пожалуй, более точный перевод — «Ловец во ржи» — заключает в себе яркую метафору и благородную идею, но этот образ не вполне конкретен, слишком литературен. Другой вариант ответа на тот же вопрос — что делать молодому американцу, современнику Сэлинджера, со своей жизнью, с нерастраченным запасом сил и способно­ стей — вырисовывается в главах романа, воспроизводящих беседу Колфилда с его школьным наставником мистером Антолини .

Учитель Антолини — единственный сколько-нибудь полно и разносторонне очерченный «взрослый» персонаж в книге Сэлинджера. Его образ наиболее свободен от искажений и субъективистских наслоений, обязанных личности Холдена Колфилда и его мировосприятию. Читатель видит м-ра Антолини в движении, в действии; его речь лишена тривиаль­ ностей и снисходительно-небрежного отношения к «переходным» пси­ хологическим трудностям подростка, судьба которого ему по-настоящему не безразлична. Верный принципам своей поэтики и прежде всего чрезвы­ чайной емкости мельчайшей повествовательной детали, Сэлинджер рисо­ вал портрет человека нервного и чуткого, не удовлетворенного своей семейной жизнью и, быть может, профессиональными занятиями, к мо­ менту встречи с Холденом внутренне смятенного и потому не сразу находящего нужные слова для своих мыслей .

Поучения м-ра Антолини несколько пространны и не свободны от назидательности, но зато в них слышится подлинная заинтересованность, преодолевающая устойчивый скептицизм его собеседника. В речах учите­ ля Холдена тоже возникает образ пропасти, но он носит куда более реаль­ ный характер по сравнению с детскими мечтаниями Колфилда. «Про­ пасть, в которую ты летишь,— ужасная пропасть, опасная... Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в при­ вычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти», — подчеркивает м-р Антолини. Наиболее образованный и «членораздель­ ный» из персонажей романа, он ближе всего подходит к выражению авторской концепции назначения и возможностей личности в условиях современного буржуазного общества .

«Признак незрелости человека — то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости — то, что он хочет смиренно жить ради правого дела»,— цитирует Антолини немецкого психолога Вильгельма Штекеля, впрочем, лишь повторившего то, что до него изрекалось мысли­ телями прошлого от Марка Аврелия до Гегеля. Жить смиренно, то есть спокойно, по Сэлинджеру, вовсе не означает жить безнравственно или пошло, и в этическом выводе из его произведения следует видеть не аполо­ гию бескрылого квиетизма, а, напротив, призыв отстаивать «правое дело»

добра и красоты в человеческих отношениях с помощью средств, в каждом отдельном случае наиболее соответствующих исторической обстановке .

Три десятилетия, прошедшие после публикации «Над пропастью во ржи», показали, что различные аспекты книги Сэлинджера по-разному воспринимались сменявшимися поколениями американской молодежи .

С конца 50-х годов, с легкой руки «битников», невротическая, «колфилдовская» интонация романа нашла сотни тысяч, если не миллионы, последователей, составивших разношерстный шумливый фон движения «новых левых». «Я очень ясно вижу, как ты благородно жертвуешь жизнью за какое-нибудь пустое, нестоящее дело»,— эти слова Сэлиндже­ ра, произнесенные им от имени м-ра Антолини, словно предрекали участь многих «детей контркультуры», прельстившихся миражами леваческой идеологии. 60-е годы прошли под знаком перекликающихся e речами Колфилда в школе Пэнси нигилистических, подчеркнуто эмоциональных возгласов, но к концу следующего десятилетия фокус молодежного миро­ ощущения вновь сместился. «Я хочу построить дом и заложить сад.. .

Я хочу, чтобы у меня выросли дети»,— так безыскусно и вместе с тем очень точно выразил господствовавшие во второй половине 70-х гг. на­ строения известный активист негритянского движения Бобби Сил. Не капитуляция, не отказ от «правого дела» перед натиском буржуазной антигуманности, а перегруппировка «боевых порядков» и попытка дей­ ствовать в новых условиях — такова стратегия нынешних американских бунтарей, чтящих в сэлинджеровском Холдене Колфилде одного из своих провозвестников .

Одновременно с работой над романом «Над пропастью во ржи», а также вскоре после его публикации Сэлинджером создавались новеллы, составившие сборник «Девять рассказов». Эту книгу можно назвать свое­ образной микроантологией всего послевоенного творчества писателя, поскольку в ней присутствовали многие темы и мотивы, которые нашли отражение и в его произведениях более крупного прозаического жанра .

Если расположить вошедшие в сборник рассказы не по хронологии их написания, а в соответствии с объединяющим их изнутри идейно-тематическим рисунком, то начальной точкой отсчета станут работы, отличаю­ щиеся наибольшей автобиографичностью: «Человек, который смеялся», «Голубой период де Домье-Смита» и «Дорогой Эсме с любовью — и вся­ кой мерзостью». В этих трех новеллах зафиксированы три кульмина­ ции внутреннего развития лирического героя Сэлинджера, и вместе с тем здесь дается как бы краткая предыстория той послевоенной Аме­ рики с ее психологической спецификой, «открытие» которой составило, пожалуй, важнейшую заслугу писателя .

В рассказе «Человек, который смеялся» Сэлинджер приоткрывал дверь в мир детских фантазий, восторгов и страхов, о котором потом вспо­ минаешь со смешанным чувством взрослого превосходства и ностальгиче­ ской зависти. Впечатления, полученные девятилетним мальчуганом от нескольких месяцев знакомства с могучим и справедливым Вождем команчей (он же — скромный студент-юрист Нью-Йоркского университета Джон Гедсудский), составляют важную психологическую опору в про­ цессе созревания его личности. Детству и юности особенно нужны герои, и Вождь команчей вместе с рожденным его воображением благородным разбойником, по прозвищу Человек, который смеялся, как раз вовремя явились перед внутренним взором рассказчика. «До сих пор я считаю Человека, который смеялся, кем-то вроде своего героического предка», — признается автор спустя двадцать с лишним лет после описываемых событий .

Под неприглядной внешностью Человек, который смеялся, скрывал, подобно героям романов Гюго Квазимодо и Гуинплену, нежную, легко ранимую натуру. Тот же душевный склад просматривается и в образе Вождя команчей, но в отличие от волшебной сказки реальная жизнь не спешит навстречу тем, кто ее наблюдает, с готовыми моральными сентен­ циями. Девятилетнему «команчу» невдомек, почему «девушка нашего Вождя» Мэри Хадсон внезапно отвернулась от того, кого беспредельно любили и уважали двадцать пять неугомонных сорванцов. Эти причины так и остались под спудом, но читателю рассказа ясно, что полученная эмоциональная встряска не пройдет даром для впечатлительного ньюйоркского школьника и непременно отзовется когда-нибудь эхом в его дальнейшей «взрослой» жизни .

Очередной эпизод биографии своего обобщенного лирического героя изложен Сэлинджером в «Голубом периоде де Домье-Смита». Рассказ этот стоит в сборнике несколько особняком, его художественная форма не столь совершенна, повествовательная манера не так цельна и выверена, как в других новеллах. Знакомясь с «Голубым периодом...», нельзя не обратить внимания на нервически взвинченную интонацию основной части рассказа, подчеркнутую контрастом с его суховатой бесстрастной концовкой. В новелле Сэлинджера нет и следа «озорства», а также «не­ прихотливости», о чем ее автор говорит во вступительной заметке. Напро­ тив, это произведение буквально кричит во весь голос об одиночестве и неустроенности его героя, об охватывающем человека почти беспросвет­ ном отчаянии, когда ему приходится, как за соломинку, хвататься за самые призрачные надежды на понимание и участие. В рассказчике исто­ рии о «голубом периоде» лжеплемянника Оноре Домье и ближайшего друга Пабло Пикассо налицо черты сверхчувствительной, болезненно застенчивой личности, которая задыхается в искусственном переплетении человеческих отношений, игнорирующих всю огромную живительную сферу красоты и поэзии. Мысль о своей враждебности этому миру и в то же время об обреченности оставаться его пленником сражает героя по­ добно удару молнии, и даже нейтрализующий, нарочито легкомысленный тон последних строк новеллы не снижал ее эмоционально-художественного эффекта .

Внутренний облик героя «Голубого периода...» почти без изменений воспроизведен Сэлинджером в новелле «Дорогой Эсме с любовью — и всякой мерзостью», отмеченной особой степенью автобиографичности .

В старшем сержанте Иксе нетрудно узнать Джерома Сэлинджера, уча­ ствовавшего в высадке войск союзников в Нормандии и окончившего вой­ ну сотрудником американской армейской разведки в Баварии. Годы вой­ ны с их бесчисленными жертвами и человеческими страданиями остро врезались в сознание и психику тех американцев, которые пытались осмыслить не только политические, но и нравственные уроки величайшего в истории кровопролития. «Боже милостивый, жизнь — это ад» — слова, выведенные «безнадежно искренним почерком» на книге фашистского идеолога, буквально взрывают ее казенную пропагандистскую сущность и одновременно суммируют в трактовке Сэлинджера мировосприятие как побежденных, так и победителей. Причем в случае с сержантом Иксом этот вывод обусловлен не только тяготами войны, но и пошлостью «мирной» американской действительности, некоторые характерные приметы и контуры которой возникли в сюжете произведения .

Следующий (после автобиографического) слой новеллистики Сэ­ линджера образуют работы целиком или в своей значительной части построенные на наблюдениях над «нормальной» обыденной жизнью в послевоенной Америке. Персонажи этих новелл в той или иной степени небезразличны и даже близки друг другу, однако из отношений давно ушли простота, ясность, подлинное тепло. Партнерши по теннису школь­ ницы Джинни Мэннокс и Селина Графф («Накануне войны с эскимоса­ ми») пикируются по пустячным поводам с не меньшим пылом, нежели прошедшие огонь и воду совместного быта супруги Макардль («Тедди») .

Отголоски давнего соперничества проникают во внешне дружелюбную беседу бывших студенток Элоизы и Мэри Джейн («Лапа-растяпа»), и даже во взаимоотношениях любовников Ли и Джоанны («И эти губы, и глаза зеленые...») угадывается растущая отчужденность. Еще более формальны и обезличены человеческие связи в мире Сэлинджера между коллегами по работе, светскими знакомыми и — что особенно знамена­ тельно — между родителями и детьми .

Дети и подростки — самые бесхитростные, а потому и наименее защищенные члены общества. Начиная с четырехлетнего Лайонела из рассказа «В лодке» юные герои Сэлинджера исповедуют этический мак­ симализм; любой поступок и даже одно только слово, противостоящие заключенной в детских душах изначальной человечности, вызывают у них резкий, судорожный протест. Удрать из дому, бежать куда глаза глядят — в русло этой инстинктивной реакции укладывается поведение многих сэлинджеровских мятежников (вплоть до Холдена Колфилда), пытаю­ щихся укрыться от грубости и черствости взрослого мира. Несколько особняком в этом ряду находится, однако, характер десятилетнего Тедди Макардля в новелле «Тедди», дающей, пожалуй, самое всеобъемлющее, философски насыщенное истолкование проблемы «отцов и детей» в твор­ честве Сэлинджера .

Надо выбросить из головы то, чему всегда учили взрослые, и начать все сначала. Начать не с классификации предметов и явлений, а с непо­ средственного, «безъязыкого» их восприятия — таков исходный пункт «образовательной доктрины» юного реформатора и ясновидца, поражаю­ щего своими исключительными способностями окружающих. Отходя от буквы реалистического правдоподобия, писатель создает тем не менее яркий образ потенциального гуру, то есть учителя и даже «святого челове­ ка», наподобие прогремевшего в США в 70-е годы пятнадцатилетнего Магараджи Джи, число последователей которого достигало миллиона человек. Тедди — философ-богоискатель, но, придя к мысли о том, будто бог есть во всем и все есть божество, он не ограничивается достигнутым откровением, а спешит предложить конкретный рецепт нравственного воспитания американской молодежи .

Проповедь Тедди — дань не столько мистике, как утверждали многие исследователи прозы Сэлинджера, сколько резко критическому мироощу­ щению, сердцевину которого составляет тотальный отказ от систе­ мы ценностей и всей суммы знаний, накопленных «взрослым миром» .

«Пожалуй, я прежде всего собрал бы всех детей и обучил их меди­ тации, — говорит Тедди лектору Никольсону, который с раскрытым ртом ловит каждое слово мальчика. — Но сначала я бы, наверно, помог им избавиться от всего, что внушили им родители и все вокруг .

Я бы сделал так, чтобы их стошнило этим яблоком, каждым кусоч­ ком, который они откусили по настоянию родителей и всех во­ круг» .

Убедительность авторской концепции достигается в новелле Сэ­ линджера чисто художественными средствами. Образ героя и излагаемые им идеи не существуют в ней изолированно, а контрастно противополага­ ются пошлости буржуазного существования — главной мишени иронии и открытой критики американского прозаика во всех его произведениях .

Доктрина Тедди выражала прямой протест против мелкости интересов и суетности устремлений людей, ведущих покойный, привычный образ жизни. «Все мы животные... По самой сути своей все мы — животные», — утверждал в рассказе «И эти губы, и глаза зеленые...» адвокат Ли, далеко не самый худший представитель этой человеческой общности. Но возвы­ шенный спиритуализм, связанный с образом Тедди, опровергает эту мораль, весьма удобную для оправдания любой безответственности. И, как известно, герой новеллы оказался не одинок: на рубеже 60—70-х годов не без посредничества со стороны Сэлинджера идеи самоусовершенствова­ ния, взаимопомощи и отрицания политических, социальных и нрав­ ственных ценностей буржуазного «истеблишмента» были усвоены бунта­ рями «молодой Америки» .

Этическое содержание «Тедди», хронологически заключавшего сбор­ ник «Девять рассказов», как бы перебрасывало мостик к проблематике «позднего» Сэлинджера, автора повестей о членах нью-йоркского семей­ ства Глассов. Поучения Тедди почти тождественны советам семилетнего Симора Гласса, изложенным в прозаическом фрагменте «Хэпворт 16, 1924», опубликованном лишь в 1965 году. Американский читатель позна­ комился с Симором намного раньше, еще в новелле «Хорошо ловится рыбка-бананка» (1948), составившей своего рода запев ко всему последу­ ющему творчеству писателя. На крошечном пространстве уместились многие типично сэлинджеровские темы, интонации и персонажи. В числе последних надломившийся под тяжестью «грубых фактов жизни» чув­ ствительный молодой человек и его словоохотливая собеседница родом из блаженной страны детства, красивая молодая женщина, стремящаяся получить от своего замужнего состояния то, что ей «положено»,— и — на другом конце телефонного провода — ее еще более трезвомыслящие роди­ тели, превыше всего на свете ставящие «правильность» внутрисемейных взаимоотношений .

Однако то, что морально и «правильно» в глазах умиротворенных, довольных собой и своей эпохой «добрых граждан«, составляющих нема­ лую толику человечества, оборачивается смертельным ядом для любимых героев Сэлинджера. Таков Фрэнклин, старший брат Селины Графф, в рас­ сказе «Накануне войны с эскимосами» — один из тех выбитых из колеи «несчастненьких», которым неизменно принадлежат симпатии писателя .

Таков и Симор Гласс, пускающий себе пулю в висок, потому что его изну­ рило зрелище «банановой лихорадки», охватившей в первые послево­ енные годы преуспевающую, сытую Америку. Рассказывая четырехлет­ ней Сибилле о рыбках-бананках, которые «ведут себя просто по-свински», набрасываясь на гору бананов и жадно их пожирая, Симор создает про­ зрачную аллегорию современной ему действительности, пропущенной сквозь призму сознания утонченной, впечатлительной индивидуаль­ ности .

Важнейшей предпосылкой для всех произведений о семье Глассов служила констатация писателем особого душевного склада каждого из многочисленных ее членов, подчеркивание их сверхтонкой внутренней организации. Братья и сестры Глассы — в самом деле люди незаурядные .

Благодаря участию в регулярной радиопрограмме «Умный ребенок» все они сделались национальными знаменитостями. С учетом этого обстоя­ тельства конфликт между личностью и «пошлой толпой», пронизыва­ ющий и другие произведения Сэлинджера, переходит в его поздних повестях в новое качество. В романе «Над пропастью во ржи» он не носил абсолютного характера: Холден Колфилд обладал слишком многими недостатками, чтобы, помимо чисто инстинктивного к себе читатель­ ского расположения, рассчитывать также и на полное доверие к своим эмоциональным инвективам. В большинстве из девяти рассказов тоже сохранялось известное равновесие между положительными и отрицатель­ ными характеристиками героев, и за исключением Тедди из одноимен­ ной новеллы там отсутствовали чисто «голубые» персонажи .

Цикл произведений о Глассах удовлетворил наконец потребность Сэлинджера в создании идеальных образов, но получилось так, что, акцен­ тируя принадлежность своих любимцев к духовной элите, писатель поместил их в условный и несколько манерный мирок, узость которого стала очевидной и ему самому. Если обращенные к Симору Глассу в рас­ сказе «Хорошо ловится рыбка-бананка» и повести «Выше стропила, плотники» положения «быть больше похожим на других людей» доводили беднягу до нервных припадков, то в повести «Зуи», завершившей внут­ реннюю хронологию цикла, выдвигалось обращенное к ее персонажам требование «возлюбить Толстую Тетю», то есть, отбросив снобизм, слить­ ся с простым народом. Так, в повести, заключавшей «сэлинджеровский канон», возникала лишенная всякого высокомерия живая демократиче­ ская интонация .

Детальный портрет Симора Гласса читатель находил в повести «Симор: Введение», а в рассказе «Хэпворт 16, 1924» речь шла о детстве героя. Эти части цикла были проникнуты настоящим культом Симора, который чуть ли не во младенчестве заявил о себе как о великом поэте и философе, а заодно и провидце человеческих судеб. В «Хэпворте...»

крошка Симор поучал своих домочадцев эталону этического совершенства, который сложился в его голове под влиянием чтения Канта, Монтеня, китайских философов, религиозных сочинений Толстого и других далеко не детских авторов. Наивная назидательность, переходящая то и дело в скучноватый педагогический трактат, способна вызвать улыбку, но следует заметить, что и в повести «Симор: Введение», художественно несравненно более зрелой, образ заглавного героя, несмотря на все усилия его биографа, также не обретал достаточной реалистической рельефности .

Гораздо больше говорила как о Симоре Глассе, так и об обстановке, в которой живет этот непризнанный поэт, повесть «Выше стропила, плот­ ники» — бесспорный шедевр сэлинджеровской прозы. Со свойственной писателю экономностью художественных средств здесь был обозначен центральный у Сэлинджера конфликт между тонко чувствующей поэтиче­ ской натурой и обыденной действительностью. Творческая задача, сто­ явшая перед автором повести, особенно сложна и увлекательна, потому что скрытый на протяжении всего действия за кулисами повествования Симор находится не в удрученном, а, напротив, в самом восторженном состоянии духа. «Мне кажется, что сейчас — мое второе рождение. Свя­ той, священный день», — заносит он в свой дневник накануне свадьбы с обожаемой им Мюриель Феддер .

Хотя этот брак и окончится спустя шесть лет катастрофой — самоу­ бийством Симора Гласса во флоридском отеле на глазах жены, — к Мюриель-невесте трудно предъявлять сколько-нибудь серьезные претензии, учитывая непреложность, по крайней мере, некоторых сложившихся в этом подлунном мире обычаев и представлений. Лучше всех это понима­ ет сам Симор, который хотя и преклоняется, как и положено влюбленно­ му, перед предметом своей любви, но и трезво судит о несовершенствах чисто женской натуры Мюриель, сформировавшейся под воздействием вполне определенного культурно-исторического контекста и социального примера. Мюриель с удовольствием смотрит банальные голливудские фильмы, которых не выносит взыскательный Симор. Вместе со своей матерью она верит в магию психоанализа и заставляет Симора под видом основанной на науке терапии подвергаться бесцеремонным и унизитель­ ным допросам. Правда, до поры Симор приписывает подобные проявления нетактичности и нечуткости со стороны Мюриель ее «святой простоте»

и бесхитростному сердцу. «Моя любимая безоговорочно и навеки влюбле­ на в самый институт брака... — иронично и вместе с тем не без доли любования своей невестой рассуждает он. — То, чего она ждет от брака, и нелепо, и трогательно. Она хотела бы подойти к клерку в каком-нибудь роскошном отеле, вся загорелая, красивая, и спросить, взял ли ее Супруг почту. Ей хочется покупать занавески. Ей хочется покупать себе платья «для дамы в интересном положении». Ей хочется, сознает она это или нет, уйти из родительского дома, несмотря на привязанность к матери. Ей хочется иметь много детей — красивых детей, похожих на нее, а не на меня. И еще я чувствую, что ей хочется каждый год открывать с в о ю ко­ робку с елочными украшениями, а не материнскую». Трудно кинуть камень в такую Мюриель, в самом деле привязанную к своему будущему мужу и совсем не виноватую в том, что «в ней живет примитивный ин­ стинкт вечной игры в свое гнездышко» .

Страницы из дневника Симора, частично процитированные выше, предвещали отнюдь не семейную идиллию; в них, как и предполагал Бадди Гласс в начале рассказанной им истории, действительно просматри­ вается «предчувствие смерти». Главная черта личности Симора, подме­ ченная и его врачом-психоаналитиком, это стремление к безупречности во всем, а такое не проходит безнаказанно в рамках житейской практики, основанной на компромиссе и приспособляемости.

«Он много и вполне умно говорил о ценности простой, непритязательной жизни, о том, как надо принимать и свои, и чужие слабости»,— вспоминает Симор услы­ шанные им слова, и он готов «теоретически» согласиться с краеугольным принципом демократического общежития — живи и давай жить другим:

«Я сам буду защищать всяческую терпимость до конца дней на том осно­ вании, что она залог здоровья, залог какого-то очень реального, завидного счастья». Однако драма заключается в том, что этого реального, так назы­ ваемого «маленького», или «комнатного», счастья слишком мало для мыслящей совсем другими категориями поэтической души сэлинджеров¬ ского персонажа .

Подобно сонму романтизированных героев мировой литературы, Симор Гласс одержим жаждой идеала кристальной чистоты и честности .

Но, как хорошо известно, мир, в котором живет Симор и близкие ему по духу герои, весьма далек от совершенства. Еще никогда американский писатель не был так беспощаден к порокам своих соотечественников, как в повести «Выше стропила, плотники». В отличие от романа «Над про­ пастью во ржи», тут не было необходимости делать скидку на возможную необъективность рассказчика, ибо дистанция между ним и автором значи­ тельно меньше той, что существовала между Сэлинджером и Холденом Колфилдом. Пошлость нью-йоркской социальной среды становится чуть ли не физически ощутимой уже после первых фраз, которыми обменива­ ются попутчики Бадди Гласса по черному лимузину, везущему их к дому родителей Мюриель. При всей своей кажущейся безобидности и невестина подружка, и ее муж-лейтенант, и даже сохраняющая внешние признаки воспитанности миссис Силсберн абсолютно глухи к беззвучной музыке человеческих взаимоотношений, которую хорошо улавливают более чут­ кие герои Сэлинджера. Однако эти последние неизменно остаются в мень­ шинстве; так, своего единственного союзника Бадди Гласс, по горькой иронии, приобретает в лице... глухонемого и почти впавшего в детство старичка, сияющего на весь мир столь же бессмысленной, сколь и широ­ кой улыбкой .

В сюжетном плане цикл произведений о семье Глассов завершался повестями «Фрэнни» и «Зуи». Они возвращали читателя к проблематике романа «Над пропастью во ржи», причем если «Фрэнни» подхватывала его социальный критицизм, то в «Зуи» преобладала дидактическая, наста­ вительная интонация, намеченная Сэлинджером еще в беседе Холдена Колфилда с м-ром Антолини .

«Надоело!» — этот крик наболевшей души рвется из уст Фрэнни, которой, как и другим Глассам, присущ как бы абсолютный эстетический глух, тотчас замечающий малейшую фальшь в человеческих поступках:

«Надоело мне, что все чего-то добиваются, что-то хотят сделать выдающе­ еся, стать кем-то интересным... Надоело, что у меня не хватает мужества стать просто никем!» Принадлежность к «среднему классу» гарантирует Фрэнни безбедное существование, но ей мало материального довольства, благовоспитанности, внешнего лоска, в котором не откажешь, скажем, Лейну Кутелю, кавалеру Фрэнни, — для нее важнее истина. Как бы делая смотр тем, кто встретился ей на жизненном пути, Фрэнни выносит настоя­ щий приговор, поднимаясь, в сравнении с Холденом Колфилдом, на гораздо более высокую ступень социального общения. «Понимаешь, все они такие, — обращается она к Лейну, хорошо понимая, что ее избранник тоже принадлежит к разряду «таких». — И все, что они делают, все это до того — не знаю, как сказать — не то чтобы н е п р а в и л ь н о, или даже скверно, или глупо — вовсе нет. Но все до того м е л к о, бессмысленно и так уныло. А хуже всего то, что, если стать богемой или еще чем-нибудь вроде этого, все равно это будет конформизм, только шиворот-навыворот» .

В этой удивительной по прозорливости и философской емкости реплике схвачена, по сути, вся парадигма стандартного человеческого существова­ ния, ограниченного лишь двумя взмахами незримого маятника: само­ довольное потребительство или бесплодный бунт tertium nopdatur .

В сбивчивых фразах Фрэнни Гласс, как и ранее у Холдена Колфилда, американский читатель ощущал инстинктивный протест утонченной ху­ дожнической натуры и поиски ею иных, более органичных символов веры, чем те, которыми располагает буржуазная цивилизация Запада. «Зову живых» — этот призыв неизменно исходил от произведений Дж.-Д. Сэ­ линджера, превосходно передававших своеобразие нравственно-психологической атмосферы Америки в середине XX столетия. Сосредоточенность писателя преимущественно на этической проблематике соответствовала индивидуальным особенностям его таланта и вместе с тем отражала спе­ цифику конца 40—50-х годов, когда пресс конформизма во многом пре­ пятствовал более открытому и резкому выражению критических настрое­ ний. Проза Сэлинджера многими нитями связана с породившей ее истори­ ческой эпохой, однако преподанные писателем уроки глубокого и тонкого анализа духовного мира личности сохраняют свое значение в контексте всего современного развития литературы Соединенных Штатов .

А. Мулярчик Роман I Если вам на самом деле хочется услышать эту ис­ торию, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали мои родители до моего рождения, — словом, всю эту давидкопперфилдовскую муть. Но, по правде говоря, мне неохота в этом копаться. Во-первых, скучно, а во-вторых, у моих предков, наверно, случилось бы по два инфаркта на брата, если б я стал болтать про их личные дела. Они этого терпеть не могут, особенно отец. Вообще-то они люди славные, я ничего не говорю, но обидчивые до чертиков. Да я и не собираюсь рассказывать свою автобиографию и всякую такую чушь, просто расскажу ту сумасшедшую историю, которая случилась прошлым рождеством. А потом я чуть не отдал концы, и меня отправили сюда отдыхать и лечиться .

Я и ему — Д. В.— только про это и рассказывал, а ведь он мне как-никак родной брат. Он живет в Голливуде. Это не очень далеко отсюда, от этого треклятого санатория, он часто ко мне ездит, почти каждую неделю. И домой он меня сам отвезет — может быть, даже в будущем месяце. Купил себе недавно «ягуар». Английская штучка, может делать двести миль в час. Выложил за нее чуть ли не четыре тыся­ чи. Денег у него теперь куча. Не то что раньше. Раньше, когда он жил дома, он был настоящим писателем. Может, слыхали — это он написал мировую книжку рассказов «Спрятанная рыбка». Самый лучший рассказ так и назы­ вался — «Спрятанная рыбка», там про одного мальчишку, который никому не позволял смотреть на свою золотую рыбку, потому что купил ее на собственные деньги. С ума сойти, какой рассказ! А теперь мой брат в Голливуде, со­ всем скурвился. Если я что ненавижу, так это кино. Тер­ петь не могу .

Лучше всего начну рассказывать с того дня, как я ушел из Пэнси. Пэнси — это закрытая средняя школа в Эгерстауне, штат Пенсильвания. Наверно, вы про нее слыхали .

Рекламу вы, во всяком случае, видели. Ее печатают чуть ли не в тысяче журналов — этакий хлюст, верхом на лошади, скачет через препятствия. Как будто в Пэнси только и дела­ ют, что играют в поло. А я там даже лошади ни разу в глаза не видал. И под этим конным хлюстом подпись: «С 1888 го­ да в нашей школе выковывают смелых и благородных юношей». Вот уж липа! Никого они там не выковывают, да и в других школах тоже. И ни одного «благородного и сме­ лого» я не встречал, ну, может, есть там один-два — и обчелся. Да и то они такими были еще до школы .

Словом, началось это в субботу, когда шел футбольный матч с Сэксон-холлом. Считалось, что для Пэнси этот матч важней всего на свете. Матч был финальный, и, если бы наша школа проиграла, нам всем полагалось чуть ли не перевешаться с горя. Помню, в тот день, часов около трех, я стоял черт знает где, на самой горе Томпсона, около дурацкой пушки, которая там торчит, кажется, с самой войны за Независимость. Оттуда видно было все поле и как обе команды гоняют друг дружку из конца в конец. Трибун я как следует разглядеть не мог, только слышал, как там орут.

На нашей стороне орали во всю глотку — собралась вся школа, кроме меня, — а на их стороне что-то вякали:

у приезжей команды народу всегда маловато .

На футбольных матчах всегда мало девчонок. Только старшеклассникам разрешают их приводить. Гнусная шко­ ла, ничего не скажешь. А я люблю бывать там, где вертятся девчонки, даже если они просто сидят, ни черта не делают, только почесываются, носы вытирают или хихикают. Дочка нашего директора, старика Термера, часто ходит на матчи, но не такая это девчонка, чтоб по ней с ума сходить. Хотя в общем она ничего. Как-то я с ней сидел рядом в автобусе, ехали из Эгерстауна и разговорились. Мне она понрави­ лась. Правда, нос у нее длинный, и ногти обкусаны до крови, и в лифчик что-то подложено, чтоб торчало во все стороны, но ее почему-то было жалко. Понравилось мне то, что она тебе не вкручивала, какой у нее замечательный папаша. Наверно, сама знала, что он трепло несусветное .

Не пошел я на поле и забрался на гору, так как только что вернулся из Нью-Йорка с командой фехтовальщиков .

Я капитан этой вонючей команды. Важная шишка. Поеха­ ли мы в Нью-Йорк на состязание со школой Мак-Берни .

Только состязание не состоялось. Я забыл рапиры, и костю­ мы, и вообще всю эту петрушку в вагоне метро. Но я не совсем виноват. Приходилось все время вскакивать, смот­ реть на схему, где нам выходить. Словом, вернулись мы в Пэнси не к обеду, а уже в половине третьего. Ребята меня бойкотировали всю дорогу. Даже смешно .

И еще я не пошел на футбол оттого, что собрался зайти к старику Спенсеру, моему учителю истории, попрощаться перед отъездом. У него был грипп, и я сообразил, что до начала рождественских каникул я его не увижу. А он мне прислал записку, что хочет меня видеть до того, как я уеду домой. Он знал, что я не вернусь .

Да, забыл сказать — меня вытурили из школы. После рождества мне уже не надо было возвращаться, потому что я провалился по четырем предметам, и вообще не зани­ мался, и все такое. Меня сто раз предупреждали — старай­ ся, учись. А моих родителей среди четверти вызвали к старому Термеру, но я все равно не занимался. Меня и вытурили. Они много кого выгоняют из Пэнси. У них очень высокая академическая успеваемость, серьезно, очень высокая .

Словом, дело было в декабре, и холодно, как у ведьмы за пазухой, особенно на этой треклятой горке. На мне была только куртка — ни перчаток, ни черта. На прошлой неделе кто-то спер мое верблюжье пальто прямо из комнаты вместе с теплыми перчатками — они там и были, в кармане .

В этой школе полно жулья. У многих ребят родители бога­ чи, но все равно там полно жулья. Чем дороже школа, тем в ней больше ворюг. Словом, стоял я у этой дурацкой пуш­ ки, чуть зад не отморозил. Но на матч я почти и не смотрел .

А стоял я там потому, что хотелось почувствовать, что я с этой школой прощаюсь. Вообще я часто откуда-нибудь уезжаю, но никогда и не думаю ни про какое прощание .

Я это ненавижу. Я не задумываюсь, грустно ли мне уез­ жать, неприятно ли. Но когда я расстаюсь с каким-нибудь местом, мне надо п о ч у в с т в о в а т ь, что я с ним дей­ ствительно расстаюсь. А то становится еще неприятней .

Мне повезло. Вдруг я вспомнил про одну штуку и сразу почувствовал, что я отсюда уезжаю навсегда. Я вдруг вспомнил, как мы однажды, в октябре, втроем — я, Роберт Тичнер и Пол Кембл — гоняли мяч перед учебным корпу­ сом. Они славные ребята, особенно Тичнер. Время шло к обеду, совсем стемнело, но мы все гоняли мяч и гоняли .

Стало уже совсем темно, мы и мяч-то почти не видели, но ужасно не хотелось бросать. И все-таки пришлось. Наш учитель биологии, мистер Зембизи, высунул голову из окна учебного корпуса и велел идти в общежитие, одеваться к обеду. Как вспомнишь такую штуку, так сразу почувству­ ешь: тебе ничего не стоит уехать отсюда навсегда, — у меня, по крайней мере, почти всегда так бывает. И только я по­ нял, что уезжаю навсегда, я повернулся и побежал вниз с горы, прямо к дому старика Спенсера. Он жил не при школе. Он жил на улице Энтони Уэйна .

Я бежал всю дорогу, до главного выхода, а потом переждал, пока не отдышался. У меня дыхание короткое, по правде говоря. Во-первых, я курю, как паровоз, то есть раньше курил. Тут, в санатории, заставили бросить .

И еще — я за прошлый год вырос на шесть с половиной дюймов. Наверно, от этого я и заболел туберкулезом и по­ пал сюда на проверку и на это дурацкое лечение. А в общем, я довольно здоровый .

Словом, как только я отдышался, я побежал через дорогу на улицу Уэйна. Дорога вся обледенела до черта, и я чуть не грохнулся. Не знаю, зачем я бежал, наверно, просто так. Когда я перебежал через дорогу, мне вдруг показалось, что я исчез. День был какой-то сумасшедший, жуткий холод, ни проблеска солнца, ничего, и казалось, стоит тебе пересечь дорогу, как ты сразу исчезнешь навек .

Ух, и звонил же я в звонок, когда добежал до старика Спенсера! Промерз я насквозь. Уши болели, пальцем поше­ вельнуть не мог. «Ну, скорей, скорей! — говорю чуть ли не вслух. — Открывайте!» Наконец старушка Спенсер мне открыла. У них прислуги нет и вообще никого нет, они всегда сами открывают двери. Денег у них в обрез .

— Холден! — сказала миссис Спенсер. — Как я рада тебя видеть! Входи, милый! Ты, наверно, закоченел до смерти?

Мне кажется, она и вправду была рада меня видеть. Она меня любила. По крайней мере, мне так казалось .

Я пулей влетел к ним в дом .

— Как вы поживаете, миссис Спенсер? — говорю. — Как здоровье мистера Спенсера?

— Дай твою куртку, милый! — говорит она. Она и не слышала, что я спросил про мистера Спенсера. Она была немножко глуховата .

Она повесила мою куртку в шкаф в прихожей, и я при­ гладил волосы ладонью. Вообще я ношу короткий ежик, мне причесываться почти не приходится .

— Как же вы живете, миссис Спенсер? — спрашиваю, но на этот раз громче, чтобы она услыхала .

— Прекрасно, Холден. — Она закрыла шкаф в прихо­ жей. — А ты-то как живешь?

И я по ее голосу сразу понял: видно, старик Спенсер рассказал ей, что меня выперли .

— Отлично, — говорю. — А как мистер Спенсер? Кон­ чился у него грипп?

Кончился? Холден, он себя ведет как... как не знаю кто!.. Он у себя, милый, иди прямо к нему .

У них у каждого была своя комната. Лет им было под семьдесят, а то и больше. И все-таки они получали удоволь­ ствие от жизни, хоть одной ногой и стояли в могиле. Знаю, свинство так говорить, но я вовсе не о том. Просто я хочу сказать, что я много думал про старика Спенсера, а если про него слишком много думать, начинаешь удивляться — за каким чертом он еще живет. Понимаете, он весь сгор­ бленный и еле ходит, а если он в классе уронит мел, так кому-нибудь с первой парты приходится нагибаться и пода­ вать ему. По-моему, это ужасно. Но если не слишком разбираться, а просто так подумать, то выходит, что он вовсе не плохо живет. Например, один раз, в воскресенье, когда он меня и еще нескольких других ребят угощал горячим шоколадом, он нам показал потрепанное индей­ ское одеяло — они с миссис Спенсер купили его у какого-то индейца в Йеллоустонском парке. Видно было, что старик Спенсер от этой покупки в восторге. Вы понимаете, о чем я?

Живет себе такой человек вроде старого Спенсера, из него уже песок сыплется, а он все еще приходит в восторг от какого-то одеяла .

Дверь к нему была открыта, но я все же постучался, просто из вежливости. Я видел его — он сидел в большом кожаном кресле, закутанный в то самое одеяло, про которое я говорил. Он обернулся, когда я постучал .

— Кто там? — заорал он. — Ты, Колфилд? Входи, мальчик, входи!

Он всегда орал дома, не то что в классе. На нервы действовало, серьезно .

Только я вошел — и уже пожалел, зачем меня при­ несло. Он читал «Атлантик мансли», и везде стояли какието пузырьки, пилюли, все пахло каплями от насморка .

Тоску нагоняло. Я и вообще-то не слишком люблю боль­ ных. И все казалось еще унылее оттого, что на старом Спенсере был ужасно жалкий, потертый, старый халат — наверно, он его носил с самого рождения, честное слово. Не люблю я стариков в пижамах или в халатах. Вечно у них грудь наружу, все их старые ребра видны. И ноги жуткие .

Видали стариков на пляжах, какие у них ноги белые, безво­ лосые?

— Здравствуйте, сэр! — говорю. — Я получил вашу за­ писку. Спасибо вам большое. — Он мне написал записку, чтобы я к нему зашел проститься перед каникулами; он знал, что я больше не вернусь. — Вы напрасно писали, я бы все равно зашел попрощаться .

— Садись вон туда, мальчик, — сказал старый Спенсер .

Он показал на кровать .

Я сел на кровать .

— Как ваш грипп, сэр?

— Знаешь, мой мальчик, если бы я себя чувствовал лучше, пришлось бы послать за доктором! — Старик сам себя рассмешил. Он стал хихикать, как сумасшедший .

Наконец отдышался и спросил: — А почему ты не на мат­ че? Кажется, сегодня финал?

— Да. Но я только что вернулся из Нью-Йорка с фехто­ вальной командой .

Господи, ну и постель! Настоящий камень!

Он вдруг напустил на себя страшную строгость — я знал, что так будет .

— Значит, ты уходишь от нас? — спрашивает .

— Да, сэр, похоже на то .

Тут он начал качать головой. В жизни не видел, чтобы человек столько времени подряд мог качать головой. Не поймешь, оттого ли он качает головой, что задумался, или просто потому, что он уже совсем старикашка и ни хрена не понимает .

— А о чем с тобой говорил доктор Термер, мой маль­ чик? Я слыхал, что у вас был долгий разговор .

— Да, был. Поговорили. Я просидел у него в кабинете часа два, если не больше .

— Что же он тебе сказал?

— Ну... всякое. Что жизнь — это честная игра. И что надо играть по правилам. Он хорошо говорил. То есть ничего особенного он не сказал. Все насчет того же, что Жизнь — это игра и всякое такое. Да вы сами знаете .

— Но жизнь д е й с т в и т е л ь н о игра, мой мальчик, и играть надо по правилам .

— Да, сэр. Знаю. Я все это знаю .

Тоже сравнили? Хорошая игра! Попадешь в ту партию, где классные игроки, — тогда ладно, куда ни шло, тут действительно игра. А если попасть на д р у г у ю сторону, где одни мазилы,— какая уж тут игра? Ни черта похожего .

Никакой игры не выйдет .

— А доктор Термер уже написал твоим родителям? — спросил старик Спенсер .

— Нет, он собирается написать им в понедельник .

— А ты сам им ничего не сообщил?

— Нет, сэр, я им ничего не сообщил, увижу их в среду вечером, когда приеду домой .

— Как же, по-твоему, они отнесутся к этому известию?

— Как сказать... Рассердятся, наверно, — говорю. — Должно быть, рассердятся. Ведь я уже в четвертой школе учусь .

И я тряхнул головой. Это у меня привычка такая .

— Эх! — говорю. Это тоже привычка — говорить «Эх!»

или «Ух ты!», отчасти потому, что у меня не хватает слов, а отчасти потому, что я иногда веду себя совсем не по во­ зрасту. Мне тогда было шестнадцать, а теперь мне уже семнадцать, но иногда я так держусь, будто мне лет три­ надцать, не больше. Ужасно нелепо выходит, особенно потому, что во мне шесть футов и два с половиной дюйма, да и волосы у меня с проседью. Это правда. У меня на одной стороне, справа, миллион седых волос. С самого детства .

И все-таки иногда я держусь, будто мне лет двенадцать .

Так про меня все говорят, особенно отец. Отчасти это верно, но не совсем. А люди всегда думают, что они тебя видят насквозь. Мне-то наплевать, хотя тоска берет, когда тебя поучают — веди себя как взрослый. Иногда я веду себя так, будто я куда старше своих лет, но этого-то люди не замеча­ ют. Вообще ни черта они не замечают .

Старый Спенсер опять начал качать головой. И при этом ковырял в носу. Он старался делать вид, будто потирает нос, но на самом деле он весь палец туда запустил. Наверно, он думал, что это можно, потому что, кроме меня, никого тут не было. Мне-то все равно, хоть и противно видеть, как ковыряют в носу .

Потом он заговорил:

— Я имел честь познакомиться с твоей матушкой и с твоим отцом, когда они приезжали побеседовать с докто­ ром Термером несколько недель назад. Они изумительные люди .

— Да, конечно. Они хорошие .

«Изумительные». Ненавижу это слово! Ужасная по­ шлятина. Мутит, когда слышишь такие слова .

И вдруг у старого Спенсера стало такое лицо, будто он сейчас скажет что-то очень хорошее, умное. Он выпря­ мился в кресле, сел поудобнее. Оказалось, ложная тревога .

Просто он взял журнал с колен и хотел кинуть его на кро­ вать, где я сидел. И не попал. Кровать была в двух дюймах от него, а он все равно не попал. Пришлось мне встать, поднять журнал и положить на кровать. И вдруг мне захо­ телось бежать к чертям из этой комнаты. Я чувствовал, сейчас начнется жуткая проповедь. Вообще-то я не возра­ жаю, пусть говорит, но чтобы тебя отчитывали, а кругом воняло лекарствами и старый Спенсер сидел перед тобой в пижаме и халате — это уж слишком. Не хотелось слу­ шать .

Тут и началось .

— Что ты с собой делаешь, мальчик? — сказал старый Спенсер. Он заговорил очень строго, так он раньше не разговаривал. — Сколько предметов ты сдавал в этой чет­ верти?

— Пять, сэр .

— Пять. А сколько завалил?

— Четыре. — Я поерзал на кровати. На такой жесткой кровати я еще никогда в жизни не сидел. Английский я хорошо сдал, потому что я учил Беовульфа и «Лорд Рэндал, мой сын» и всю эту штуку еще в Хуттонской школе .

Английским мне приходилось заниматься, только когда задавали сочинения .

Он меня даже не слушал. Он никогда не слушал, что ему говорили .

— Я провалил тебя по истории, потому что ты со­ вершенно ничего не учил .

— Понимаю, сэр. Отлично понимаю. Что вам было делать?

— Совершенно ничего не учил! — повторил он. Меня злит, когда люди повторяют то, с чем ты с р а з у согла­ сился. А он и в третий раз повторил: — Совершенно ничего не учил! Сомневаюсь, открывал ли ты учебник хоть раз за всю четверть. Открывал? Только говори правду, маль­ чик!

— Нет, я, конечно, просматривал его раза два, — гово­ рю. Не хотелось его обижать. Он был помешан на своей истории .

— Ах, просматривал? — сказал он очень ядовито. — твоя, с позволения сказать, экзаменационная работа вон там, на полке. Сверху, на тетрадях. Дай ее сюда, пожалуй­ ста!

Это было ужасное свинство с его стороны, но я взял свою тетрадку и подал ему — больше ничего делать не оставалось. Потом я опять сел на эту бетонную кровать. Вы себе и представить не можете, как я жалел, что зашел к нему проститься!

Он держал мою тетрадь, как навозную лепешку или еще что похуже .

— Мы проходили Египет с четвертого ноября по второе декабря, — сказал он. — Ты сам выбрал эту тему для экза­ менационной работы. Не угодно ли тебе послушать, что ты написал?

— Да нет, сэр, не стоит, — говорю .

А он все равно стал читать. Уж если преподаватель решил что-нибудь сделать, его не остановишь. Все равно сделает по-своему .

— «Египтяне были древней расой кавказского проис­ хождения, обитавшей в одной из северных областей Афри­ ки. Она, как известно, является самым большим материком в восточном полушарии» .

И я должен был сидеть и слушать всю эту несусветную чушь. Свинство, честное слово .

— «В наше время мы интересуемся египтянами по многим причинам. Современная наука все еще добивается ответа на вопрос — какие тайные составы употребляли египтяне, бальзамируя своих покойников, чтобы их лица не сгнивали в течение многих веков. Эта таинственная загадка все еще бросает вызов современной науке двадцатого века» .

Он замолчал и положил мою тетрадку. Я почти что ненавидел его в эту минуту .

— Твой, так сказать, экскурс в науку на этом конча­ ется, — проговорил он тем же ядовитым голосом. Никогда бы не подумал, что в таком древнем старикашке столько яду. — Но ты еще сделал внизу небольшую приписку лично мне, — добавил он .

— Да-да, помню, помню! — сказал я. Я заторопился, чтобы он хоть это не читал вслух. Куда там — разве его остановишь! Из него прямо искры сыпались!

— «Дорогой мистер Спенсер! — Он читал ужасно гром­ ко. — Вот все, что я знаю про египтян. Меня они почему-то не очень интересуют, хотя Вы читаете про них очень хоро­ шо. Ничего, если Вы меня провалите, — я все равно уже провалился по другим предметам, кроме английского. Ува­ жающий вас Х о л д е н К о л ф и л д » .

Тут он положил мою треклятую тетрадку и посмотрел на меня так, будто сделал мне сухую в пинг-понг. Никогда не прощу ему, что он прочитал эту чушь вслух. Если б он написал такое, я бы ни за что на свете вслух не прочел, слово даю. А главное, добавил-то я эту проклятую при­ писку, чтобы ему не было неловко меня провали­ вать .

— Ты сердишься, что я тебя провалил, мой мальчик? — спросил он .

— Что вы, сэр, ничуть! — говорю. Хоть бы он перестал называть меня «мой мальчик», черт подери!

Он бросил мою тетрадку на кровать. Но, конечно, опять не попал. Пришлось мне вставать и подымать ее. Я ее положил на «Атлантик мансли». Вот еще, охота была поминутно нагибаться .

— А что бы ты сделал на моем месте? — спросил он. — Только говори правду, мой мальчик .

Да, видно, ему было здорово не по себе оттого, что он меня провалил. Тут, конечно, я принялся наворачивать .

Говорил, что я умственно отсталый, вообще кретин, что я сам на его месте поступил бы точно так же и что многие не понимают, до чего трудно быть преподавателем. И все в таком роде. Словом, наворачивал как надо .

Но самое смешное, что думал-то я все время о другом .

Сам наворачиваю, а сам думаю про другое. Живу я в НьюЙорке, и думал я про тот пруд, в Центральном парке, у Южного выхода: замерзает он или нет, а если замерзает, куда деваются утки? Я не мог себе представить, куда дева­ ются утки, когда пруд покрывается льдом и промерзает насквозь. Может быть, подъезжает грузовик и увозит их куда-нибудь в зоопарк? А может, они просто уле­ тают?

Все-таки у меня это хорошо выходит. Я хочу сказать, что я могу наворачивать что попало старику Спенсеру, а сам в это время думаю про уток. Занятно выходит, но когда разговариваешь с преподавателем, думать вообще не надо. И вдруг он меня перебил. Он всегда переби­ вает .

— Скажи, а что ты по этому поводу думаешь, мой мальчик? Интересно было бы знать. Весьма интересно .

— Это насчет того, что меня вытурили из Пэнси? — спрашиваю. Хоть бы он запахнул свой дурацкий халат .

Смотреть неприятно .

— Если я не ошибаюсь, у тебя были те же затруднения и в Хуттонской школе, и в Элктон-хилле?

Он это сказал не только ядовито, но и как-то про­ тивно .

— Никаких затруднений в Элктон-хилле у меня не было, — говорю. — Я не проваливался, ничего такого. Про­ сто ушел — и все .

— Разреши спросить — почему?

— Почему? Да это длинная история, сэр. Все это вообще довольно сложно .

Ужасно не хотелось рассказывать ему — что да как. Все равно он бы ничего не понял. Не по его это части. А ушел я из Элктон-хилла главным образом потому, что там была одна сплошная липа. Все делалось напоказ — не продох­ нешь. Например, их директор, мистер Хаас. Такого подлого притворщика я в жизни не встречал. В десять раз хуже старика Термера. По воскресеньям, например, этот чертов Хаас ходил и жал ручки всем родителям, которые приезжа­ ли. И до того мил, до того вежлив — просто картинка. Но не со всеми он одинаково здоровался — у некоторых ребят родители были попроще, победнее. Вы бы посмотрели, как он, например, здоровался с родителями моего соседа по комнате. Понимаете, если у кого мать толстая или смешно одета, а отец ходит в костюме с ужасно высокими плечами и башмаки на нем старомодные, черные с белым, тут этот самый Хаас только протягивал им два пальца и притворно улыбался, а потом как начнет разговаривать с другими родителями — полчаса разливается! Не выношу я этого .

Злость берет. Так злюсь, что с ума можно спятить. Ненави­ жу я этот проклятый Элктон-хилл .

Старый Спенсер меня спросил о чем-то, но я не расслы­ шал. Я все думал об этом подлом Хаасе .

— Что вы сказали, сэр? — говорю .

— Но ты хоть о г о р ч е н, что тебе приходится поки­ дать Пэнси?

— Да, конечно, немножко огорчен. Конечно... но всетаки не очень. Наверно, до меня еще не дошло. Мне на это нужно время. Пока я больше думаю, как поеду домой в сре­ ду. Видно, я все-таки кретин!

— Неужели ты совершенно не думаешь о своем буду­ щем, мой мальчик?

— Нет, как не думать — думаю, конечно. — Я остано­ вился. — Только не очень часто. Не часто .

— Призадумаешься! — сказал старый Спенсер. — По­ том призадумаешься, когда будет поздно!

Мне стало неприятно. Зачем он так говорил — будто я уже умер? Ужасно неприятно .

— Непременно подумаю,— говорю,— я подумаю .

— Как бы объяснить тебе, мальчик, вдолбить тебе в голову то, что нужно? Ведь я помочь тебе хочу, понима­ ешь?

Видно было, что он действительно хотел мне помочь .

По-настоящему. Но мы с ним тянули в разные стороны — вот и все .

— Знаю, сэр, — говорю, — и спасибо вам большое .

Честное слово, я очень это ценю, правда!

Тут я встал с кровати. Ей-богу, я не мог бы просидеть на ней еще десять минут даже под страхом смертной казни .

— К сожалению, мне пора! Надо забрать вещи из гимнастического зала, у меня там масса вещей, а они мне понадобятся. Ей-богу, мне пора!

Он только посмотрел на меня и опять стал качать головой, и лицо у него стало такое серьезное, грустное. Мне вдруг стало жалко его до чертиков. Но не мог же я торчать у него весь век, да и тянули мы в разные стороны. И вечно он бросал что-нибудь на кровать и промахивался, и этот его жалкий халат, вся грудь видна, а тут еще пахнет гриппоз­ ными лекарствами на весь дом .

— Знаете что, сэр, — говорю, — вы из-за меня не огор­ чайтесь. Не стоит, честное слово. Все наладится. Это у меня переходный возраст, сами знаете. У всех это бывает .

— Не знаю, мой мальчик, не знаю.. .

Ненавижу, когда так бормочут .

— Бывает, — говорю, — это со всеми бывает! Правда, сэр, не стоит вам из-за меня огорчаться. — Я даже руку ему положил на плечо. — Не стоит! — говорю .

— Не выпьешь ли чашку горячего шоколада на дорогу?

Миссис Спенсер с удовольствием.. .

— Я бы выпил, сэр, честное слово, но надо бежать. Надо скорее попасть в гимнастический зал. Спасибо вам огром­ ное, сэр. Огромное спасибо .

И тут мы стали жать друг другу руки. Все это чушь, конечно, но мне почему-то сделалось ужасно грустно .

— Я вам черкну, сэр. Берегитесь после гриппа, ладно?

— Прощай, мой мальчик .

А когда я уже закрыл дверь и вышел в столовую, он чтото заорал мне вслед, но я не расслышал. Кажется, он орал «Счастливого пути!». А может быть, и нет. Надеюсь, что нет. Никогда я не стал бы орать вслед «Счастливого пути!» .

Гнусная привычка, если вдуматься .

Я ужасный лгун — такого вы никогда в жизни не видали. Страшное дело. Иду в магазин покупать какойнибудь журнальчик, а если меня вдруг спросят куда, я могу сказать, что иду в оперу. Жуткое дело! И то, что я сказал старику Спенсеру, будто иду в гимнастический зал заби­ рать вещи, тоже было вранье. Я и не держу ничего в этом треклятом зале .

Пока я учился в Пэнси, я жил в новом общежитии, в корпусе имени Оссенбергера. Там жили только старшие и младшие. Я был из младших, мой сосед — из старших .

Корпус был назван в честь Оссенбергера, был тут один такой, учился раньше в Пэнси. А когда окончил, заработал кучу денег на похоронных бюро. Он их понастроил по всему штату — знаете, такие похоронные бюро, через которые можно хоронить своих родственников по дешевке — пять долларов с носа. Вы бы посмотрели на этого самого Оссенбергера. Ручаюсь, что он просто запихивает покойников в мешок и бросает в речку. Так вот этот тип пожертвовал на Пэнси кучу денег, и наш корпус назвали в его честь. На первый матч в году он приехал в своем роскошном «ка­ диллаке», а мы должны были вскочить на трибунах и тру­ бить вовсю, то есть кричать ему «Ура!». А на следующее утро в капелле он отгрохал речь часов на десять. Сначала рассказал пятьдесят анекдотов вот с такой бородищей, хотел показать, какой он молодчага. Сила. А потом стал рассказывать, как он в случае каких-нибудь затруднений или еще чего никогда не стесняется — станет на колени и помолится богу .

И нам тоже советовал всегда молиться богу — беседовать с ним в любое время. «Вы, — говорит, — обращайтесь ко Христу просто как к приятелю. Я сам все время разговариваю с Христом по душам. Даже когда веду машину». Я чуть не сдох. Воображаю, как этот сукин сын переводит машину на первую скорость, а сам просит Хри­ ста послать ему побольше покойничков. Но тут во время его речи случилось самое замечательное. Он как раз дошел до середины, рассказывал про себя, какой он замечательный парень, какой ловкач, и вдруг Эдди Марсалла — он сидел как раз передо мной — пукнул на всю капеллу. Конечно, это ужасно, очень невежливо, в церкви, при всех, но очень уж смешно вышло. Молодец Марсалла! Чуть крышу не сорвал. Никто вслух не рассмеялся, а этот Оссенбергер сделал вид, что ничего не слышал, но старик Термер, наш директор, сидел рядом с ним на кафедре, и сразу было видно, что он-то хорошо слыхал. Ух, и разозлился он Ничего нам не сказал, но вечером собрал всех на дополни­ тельные занятия и произнес речь. Он сказал, что ученик, который так нарушил порядок во время службы, недостоин находиться в стенах школы. Мы пробовали заставить наше­ го Марсаллу дать еще залп во время речи старика Термера, но он был не в настроении. Так вот, я жил в корпусе имени этого Оссенбергера, в новом общежитии .

Приятно было от старика Спенсера попасть к себе в комнату, тем более что все были на футболе, а батареи в виде исключения хорошо грелись. Даже стало как-то уютно. Я снял куртку, галстук, расстегнул воротник ру­ башки, а потом надел красную шапку, которую утром купил в Нью-Йорке. Это была охотничья шапка с оченьочень длинным козырьком. Я ее увидел в окне спортивного магазина, когда мы вышли из метро, где я потерял эти чертовы рапиры. Заплатил всего доллар. Я ее надевал задом наперед — глупо, конечно, но мне так нравилось .

Потом я взял книгу, которую читал, и сел в кресло. В ком­ нате было два кресла. Одно — мое, другое — моего соседа, Уорда Стрэдлейтера. Ручки у кресел были совсем полома­ ны, потому что вечно на них кто-нибудь садился, но сами кресла были довольно удобные .

Читал я ту книжку, которую мне дали в библиотеке по ошибке. Я только дома заметил, что мне дали не ту книгу .

Они мне дали «В дебрях Африки» Исака Дайнсена. Я ду­ мал, дрянь, а оказалось интересно. Хорошая книга. Вообще я очень необразованный, но читаю много. Мой любимый писатель — Д. В., мой брат, а на втором месте — Ринг Ларднер. В день рождения брат мне подарил книжку Ринга Ларднера — это было еще перед поступлением в Пэнси .

В книжке были пьесы — ужасно смешные, а потом рассказ про полисмена-регулировщика, он влюбляется в одну очень хорошенькую девушку, которая вечно нарушает правила движения. Но полисмен женат и, конечно, не может же­ ниться на девушке. А потом девушка гибнет, потому что она вечно нарушает правила. Потрясающий рассказ. Во­ обще я больше всего люблю книжки, в которых есть хоть что-нибудь смешное. Конечно, я читаю всякие классиче­ ские книги вроде «Возвращения на родину» 1, и всякие книги про войну, и детективы, но как-то они меня не очень увлекают. А увлекают меня такие книжки, что как их «Возвращение на р о д и н у » — роман Томаса Харди .

(Примеч. перев.) 2 Дж. Сэлинджер 33 дочитаешь до конца — так сразу подумаешь: хорошо, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется. Но это редко бывает. Я бы с удовольствием позвонил этому Дайнсену, ну и, конечно, Рингу Ларднеру, только Д. Б. ска­ зал, что он уже умер. А вот, например, такая книжка, как «Бремя страстей человеческих» Сомерсета Моэма, — со­ всем не то. Я ее прочел прошлым летом. Книжка в общем ничего, но у меня нет никакого желания звонить этому Сомерсету Моэму по телефону. Сам не знаю почему. Просто не тот он человек, с которым хочется поговорить. Я бы скорее позвонил покойному Томасу Харди. Мне нравится его Юстасия Вэй .

Значит, надел я свою новую шапку, уселся в кресло и стал читать «В дебрях Африки». Один раз я ее уже про­ чел, но мне хотелось перечитать некоторые места. Я успел прочитать всего страницы три, как вдруг кто-то вышел из душевой. Я и не глядя понял, что это Роберт Экли — он жил в соседней комнате. В нашем крыле на каждые две комнаты была общая душевая, и этот Экли врывался ко мне раз восемьдесят на дню. Кроме того, он один из всего обще­ жития не пошел на футбол. Он вообще никуда не ходил .

Странный был тип. Он был старшеклассник и проучился в Пэнси уже четыре года, но все его называли только по фамилии — Экли. Даже его сосед по комнате, Херб Гейл, никогда не называл его «Боб» или хотя бы «Эк». Наверно, и жена будет звать его «Экли» — если только он когданибудь женится. Он был ужасно высокий — шесть футов четыре дюйма, страшно сутулый, и зубы гнилые. Ни разу, пока мы жили рядом, я не видал, чтобы он чистил зубы .

Они были какие-то грязные, заплесневелые, а когда он в столовой набивал рот картошкой или горохом, меня чуть не тошнило. И потом — прыщи. Не только на лбу или там на подбородке, как у всех мальчишек, — у него все лицо было прыщавое. Да и вообще он был противный. И какой-то подлый. По правде говоря, я не очень-то его любил .

Я чувствовал, что он стоит на пороге душевой, прямо за моим креслом, и смотрит, здесь ли Стрэдлейтер. Он ненави­ дел Стрэдлейтера и никогда не заходил к нам в комнату, если тот был дома. Вообще он почти всех ненавидел .

Он вышел из душевой и подошел ко мне .

— Привет! — говорит. Он всегда говорил таким тоном, как будто ему до смерти скучно или он до смерти устал. Он не хотел, чтобы я подумал, будто он зашел ко мне в гости .

Он делал вид, будто зашел нечаянно, черт его дери .

— Привет! — говорю, но книгу не бросаю. Если при таком, типе, как Экли, бросить книгу, он тебя замучает. Он все равно тебя замучает, но не сразу, если ты будешь чи­ тать .

Он стал бродить по комнате, медленно, как всегда, и трогать все мои вещи на столе и на тумбочке. Вечно он все вещи перетрогает, пересмотрит. До чего же он мне действо­ вал на нервы!

— Ну, как фехтованье? — говорит. Ему непременно хотелось помешать мне читать, испортить все удоволь­ ствие. Плевать ему было на фехтованье. — Кто победил — мы или не мы? — спрашивает .

— Никто не победил, — говорю, а сам не поднимаю головы .

— Что? — спросил он. Он всегда переспрашивал .

— Никто не победил. — Я покосился на него, посмот­ рел, что он там крутит на моей тумбочке. Он рассматривал фотографию девчонки, с которой я дружил в Нью-Йорке, ее звали Салли Хейс. Он эту треклятую карточку, наверно, держал в руках, по крайней мере, пять тысяч раз. И ставил он ее всегда не на то место. Нарочно — это сразу было видно .

— Никто не победил? — сказал он. — Как же так?

— Да я все это дурацкое снаряжение забыл в метро. — Голову я так и не поднял .

— В метро? Что за черт! Потерял, что ли?

— Мы не на ту линию сели. Все время приходилось вскакивать и смотреть на схему метро .

Он подошел, заслонил мне свет .

— Слушай, — говорю, — я из-за тебя уже двадцатый раз читаю одну и ту же фразу .

Всякий, кроме Экли, понял бы намек. Только не он .

— А тебя не заставят платить? — спрашивает .

— Не знаю и знать не хочу. Может, ты сядешь, Экли, детка, а то ты мне весь свет загородил .

Он ненавидел, когда я называл его «Экли, детка». А сам он вечно говорил, что я еще маленький, потому что мне было шестнадцать, а ему уже восемнадцать. Он бесился, когда я называл его «детка» .

А он стал и стоит. Такой это был человек — ни за что не отойдет от света, если его просят. Потом, конечно, отойдет, но если его попросить, он н а р о ч н о не отойдет .

— Что ты читаешь? — спрашивает .

— Не видишь — книгу читаю .

Он перевернул книгу, посмотрел заголовок .

2* 35 — Хорошая? — спрашивает .

— Да, особенно э т а фраза, которую я все время читаю. — Я тоже иногда могу быть довольно ядовитым, если я в настроении. Но до него не дошло. Опять он стал ходить по комнате, опять стал цапать все мои вещи и даже вещи Стрэдлейтера. Наконец я бросил книгу на пол. Все равно при Экли читать немыслимо. Просто невозможно .

Я развалился в кресле и стал смотреть, как Экли хозяйничает в моей комнате. От поездки в Нью-Йорк я по­ рядком устал, зевота напала. Но потом начал валять дурака. Люблю иногда подурачиться просто от скуки .

Я повернул шапку козырьком вперед и надвинул на самые глаза. Я так ни черта не мог видеть .

— Увы, увы! Кажется, я слепну! — говорю я сиплым голосом. — О моя дорогая матушка, как темно стало вокруг .

— Да ты спятил, ей-богу! — говорит Экли .

— Матушка, родная, дай руку своему несчастному сыну! Почему ты не подаешь мне руку помощи?

— Да перестань ты, балда!

Я стал шарить вокруг, как слепой, не вставая.

И все время сипел:

— Матушка, матушка! Почему ты не подаешь мне руку?

Конечно, я просто валял дурака. Мне от этого иногда бывает весело. А кроме того, я знал, что Экли злится как черт. С ним я становился настоящим садистом. Злил его изо всех сил, нарочно злил. Но потом надоело. Я опять надел шапку козырьком назад и развалился в кресле .

— Это чье? — спросил Экли. Он взял в руки нако­ ленник моего соседа. Этот проклятый Экли все хватал. Он что угодно мог схватить — шнурки от ботинок, что угодно .

Я ему сказал, что наколенник — Стрэдлейтера. Он его сразу швырнул к Стрэдлейтеру на кровать; взял с тумбоч­ ки, а швырнул нарочно на кровать .

Потом подошел, сел на ручку второго кресла. Никогда не сядет по-человечески, обязательно на ручку .

— Где ты взял эту дурацкую шапку? — спрашивает .

— В Нью-Йорке .

— Сколько отдал?

— Доллар .

— Обдули тебя. — Он стал чистить свои гнусные ногти концом спички. Вечно он чистил ногти. Странная при­ вычка. Зубы у него были заплесневелые, в ушах — грязь, но ногти он вечно чистил. Наверно, считал, что он чисто­ плотный. Он их чистил, а сам смотрел на мою шапку. — В моих краях на охоту в таких ходят, понятно? В них дичь стреляют, — Черта с два! — говорю. Потом снимаю шапку, смот­ рю на нее. Прищурил один глаз, как будто целюсь. — В ней людей стреляют, — говорю, — я в ней людей стреляю .

— А твои родные знают, что тебя вытурили?

— Нет .

— Где же твой Стрэдлейтер?

— На матче. У него там свидание. — Я опять зевнул .

Зевота одолела. В комнате стояла страшная жара, меня разморило, хотелось спать. В этой школе мы либо мерзли как собаки, либо пропадали от жары .

— Знаменитый Стрэдлейтер, — сказал Экли. — Слу­ шай, дай мне на минутку ножницы. Они у тебя близко?

— Нет, я их уже убрал. Они в шкафу, на самом верху .

— Достань их на минутку, а? У меня ноготь задрался, надо срезать .

Ему было совершенно наплевать, убрал ли ты вещь или нет, на самом верху она или еще где. Все-таки я ему достал ножницы. Меня при этом чуть не убило. Только я открыл шкаф, как ракетка Стрэдлейтера — да еще вместе с дере­ вянным прессом! — упала прямо мне на голову. Так грох­ нула, ужасно больно. Экли чуть не помер, до того он хохотал. Голос у него визгливый, тонкий. Я для него сни­ маю чемодан, вытаскиваю ножницы — а он заливается .

Таких, как Экли, хлебом не корми — дай ему посмотреть, как человека стукнуло по голове камнем или еще чем: он просто обхохочется .

— Оказывается, у тебя есть чувство юмора, Экли, детка, — говорю ему. — Ты этого не знал? — Тут я ему подал ножницы. — Хочешь, я буду твоим менеджером, устрою тебя на радио?

Я сел в кресло, а он стал стричь свои паршивые ногти .

— Может, ты их будешь стричь над столом? — гово­ рю. — Стриги над столом, я не желаю ходить босиком по твоим гнусным ногтям. — Но он все равно бросал их прямо на пол. Отвратительная привычка. Честное слово, про­ тивно .

— А с кем у Стрэдлейтера свидание? — спросил он. Он всегда выспрашивал, с кем Стрэдлейтер водится, хотя он его ненавидит .

— Не знаю. А тебе что?

— Просто так. Не терплю я эту сволочь. Вот уж не терплю!

— А он тебя обожает! Сказал, что ты — настоящий принц! — говорю. Я часто говорю кому-нибудь, что он — настоящий принц. Вообще я часто валяю дурака, мне тогда не так скучно .

— Он всегда задирает нос, — говорит Экли. — Не выно­ шу эту сволочь. Можно подумать, что он.. .

— Слушай, может быть, ты все-таки будешь стричь ногти над столом? — говорю. Я тебя раз пятьдесят про­ сил.. .

— Задирает нос все время, — повторил Экли. — Помоему, он просто болван. А думает, что умный. Он думает, что он — самый умный.. .

— Экли! Черт тебя дери! Будешь ты стричь свои паршивые ногти над столом или нет? Я тебя пятьдесят раз просил, слышишь?

Тут он, конечно, стал стричь ногти над столом. Его только и заставишь что-нибудь сделать, когда накричишь на него .

Я посмотрел на него, потом сказал:

— Ты злишься на Стрэдлейтера за то, что он говорил, чтобы ты хоть иногда чистил зубы. Он тебя ничуть не хотел обидеть! И сказал он не нарочно, ничего обидного он не говорил. Просто он хотел сказать, что ты чувствовал бы себя лучше и выглядел бы лучше, если б ты хоть изредка чистил зубы .

— А я не чищу, что ли? И ты туда же!

— Нет, не чистишь! Сколько раз я за тобой следил, не чистишь — и все!

Я с ним говорил спокойно. Мне даже его было жаль .

Я понимаю, не очень приятно, когда тебе говорят, что ты не чистишь зубы .

— Стрэдлейтер не сволочь. Он не такой уж плохой. Ты его просто не знаешь, в этом все дело .

— А я говорю — сволочь. И воображала .

— Может, он и воображает, но в некоторых вещах он человек широкий, — говорю. — Это правда. Ты пойми .

Представь себе, например, что у Стрэдлейтера есть галстук или еще какая-нибудь вещь, которая тебе нравится. Ну, например, на нем галстук, и этот галстук тебе ужасно понравился — я просто говорю к примеру. Знаешь, что он сделал бы? Он, наверно, снял бы этот галстук и отдал тебе .

Да, отдал. Или знаешь, что он сделал бы? Он бы оставил этот галстук у тебя на кровати или на столе. В общем, он бы тебе подарил этот галстук, понятно? А другие — ни­ когда .

— Черта лысого! — сказал Экли. — Будь у меня столь­ ко денег, я бы тоже дарил галстуки .

— Нет, не дарил бы! — Я даже головой покачал. — И не подумал бы, детка! Если б у тебя было столько денег, как у него, ты был бы самым настоящим.. .

— Не смей называть меня «детка»! Черт! Я тебе в отцы гожусь, дуралей!

— Нет, не годишься! — До чего он меня раздражал, сказать не могу. И ведь не упустит случая ткнуть тебе в глаза, что ему восемнадцать, а тебе только шестнадцать. — Во-первых, я бы тебя в свой дом на порог не пус­ тил.. .

— Словом, не смей меня называть.. .

Вдруг дверь открылась и влетел сам Стрэдлейтер. Он всегда куда-то летел. Вечно ему было некогда, все важные дела.

Он подбежал ко мне, похлопал по щекам — тоже довольно неприятная привычка — и спрашивает:

— Ты идешь куда-нибудь вечером?

— Не знаю. Возможно. А какая там погода — снег, что ли?

Он весь был в снегу .

— Да, снег. Слушай, если тебе никуда не надо идти, дай мне свою замшевую куртку на вечер .

— А кто выиграл? — спрашиваю .

— Еще не кончилось. Мы уходим. Нет, серьезно, дашь мне свою куртку, если она тебе не нужна? Я залил свою серую какой-то дрянью .

— Да, а ты мне ее всю растянешь, у тебя плечи черт знает какие, — говорю. Мы с ним почти одного роста, но он весил раза в два больше, и плечи у него были широчен­ ные .

— Не растяну! — Он подбежал к шкафу. — Как де­ лишки, Экли? — говорит. Он довольно приветливый ма­ лый, этот Стрэдлейтер. Конечно, это притворство, но всетаки он всегда здоровался с Экли .

А тот только буркнул что-то, когда Стрэдлейтер спро­ сил: «Как делишки?» Экли не желал отвечать, но все-таки что-то буркнул — промолчать у него духу не хватило .

А мне говорит:

— Ну, я пойду! Еще увидимся .

— Ладно! — говорю. Никто не собирался плакать, что он наконец ушел к себе .

Стрэдлейтер уже снимал пиджак и галстук .

— Надо бы побриться! — сказал он. У него здорово росла борода. Настоящая борода!

— А где твоя девочка?

— Ждет в том крыле, — говорит. Он взял полотенце, бритвенный прибор и вышел из комнаты. Так и пошел без рубашки. Он всегда расхаживал голый до пояса, считал, что он здорово сложен. И это верно, тут ничего не скажешь .

Делать мне было нечего, и я пошел за ним в умывалку потрепать языком, пока он будет бриться. Кроме нас, там никого не было, ребята сидели на матче. Жара была адская, все окна запотели. Вдоль стенки было штук десять раковин .

Стрэдлейтер встал к средней раковине, а я сел на другую, рядом с ним, и стал открывать и закрывать холодный кран .

Это у меня чисто нервное. Стрэдлейтер брился и насвисты­ вал «Индийскую песню». Свистел он ужасно пронзительно и всегда фальшивил, а выбирал такие песни, которые и хо­ рошему свистуну трудно высвистеть, — например «Индий­ скую песню» или «Убийство на Десятой авеню». Он любую песню мог исковеркать .

Я уже говорил, что Экли был зверски нечистоплотен .

Стрэдлейтер тоже был нечистоплотный, но как-то подругому. Снаружи это было незаметно. Выглядел он всегда отлично. Но вы бы посмотрели, какой он бритвой брился .

Ржавая, как черт, вся в волосах, в засохшей пене. Он ее никогда не мыл. И хоть выглядел он отлично, особенно когда наводил на себя красоту, но все равно он был не­ чистоплотный, уж я-то его хорошо знал. А наводить красоту он любил, потому что был безумно в себя влюблен .

Он считал, что красивей его нет человека на всем западном полушарии. Он и на самом деле был довольно красивый — это верно. Но красота у него была такая, что все родители, когда видели его портрет в школьном альбоме, непре­ менно спрашивали: «Кто этот мальчик?» Понимаете, красота у него была какая-то альбомная. У нас в Нэнси было сколько угодно ребят, которые, по-моему, были в тысячу раз красивей Стрэдлейтера, но на фото они вы­ ходили совсем не такими красивыми. То у них носы каза­ лись слишком длинными, то уши торчали. Я это хорошо знаю .

Я сидел на умывальнике рядом со Стрэдлейтером и то закрывал, то открывал кран. На мне все еще была моя красная охотничья шапка задом наперед. Ужасно она мне нравилась, эта шапка .

— Слушай! — сказал Стрэдлейтер. — Можешь сделать мне огромное одолжение?

— Какое? — спросил я. Особого удовольствия я не испытывал. Вечно он просил сделать ему огромное одолже­ ние. Эти красивые ребята считают себя пупом земли и вечно просят сделать им огромное одолжение. Они до того в себя влюблены, что считают, будто ты тоже в них влюблен и только мечтаешь сделать им одолжение. Чудаки, право .

— Ты куда-нибудь идешь вечером? — спрашивает он .

— Может, пойду, а может, и нет. А что?

— Мне надо к понедельнику прочесть чуть ли не сто страниц по истории, — говорит он. — Не напишешь ли ты за меня английское сочинение? Мне несдобровать, если я в по­ недельник ничего не сдам, потому и прошу. Напишешь?

Ну не насмешка ли? Честное слово, насмешка!

— Меня выгоняют из школы к чертям собачьим, а ты просишь, чтобы я за тебя писал какое-то сочинение! — говорю .

— Знаю, знаю. Но беда в том, что мне будет плохо, если я его не подам. Будь другом. А, дружище? Сделаешь?

Я не сразу ответил. Таких типов, как он, полезно подержать в напряжении .

— О чем писать? — спрашиваю .

— О чем хочешь. Любое описание. Опиши комнату .

Или дом. Или какое-нибудь место, где ты жил. Что угодно, понимаешь? Лишь бы вышло живописно, черт его дери. — Тут он зевнул во весь рот. Вот от такого отношения у меня все кишки переворачивает! Понимаете — просит тебя сде­ лать одолжение, а сам зевает вовсю! — Ты особенно не старайся! — говорит он. — Этот чертов Хартселл считает, что ты в английском собаку съел, а он знает, что мы с тобой вместе живем. Так ты уж не очень старайся правильно расставлять запятые и все эти знаки препинания .

От таких разговоров у меня начинается резь в животе .

Человек умеет хорошо писать сочинения, а ему начинают говорить про запятые. Стрэдлейтер только так и понимал это. Он старался доказать, что не умеет писать исключи­ тельно из-за того, что не туда растыкивает запятые. Совсем как Экли — он тоже такой. Один раз я сидел рядом с Экли на баскетбольных состязаниях. Там в команде был потряса¬ ющий игрок, Хови Койл, он мог забросить мяч с самой середины точно в корзину, даже щита не заденет. А Экли всю игру бубнил, что у Койла хороший р о с т для баскетбо­ ла — и все, понимаете? Ненавижу такую болтовню!

Наконец мне надоело сидеть на умывальнике, я соскочил и стал отбивать чечетку, просто для смеху. Хотелось поразмяться — а танцевать чечетку я совсем не умею. Но в умывальнике пол каменный, на нем очень здорово отби­ вать чечетку. Я стал подражать одному актеру из кино .

Видел его в музыкальной комедии. Ненавижу кино до чертиков, но ужасно люблю изображать актеров. Стрэдлейтер все время смотрел на меня в зеркало, пока брился .

А мне только подавай публику. Я вообще люблю выстав­ ляться .

— Я сын самого губернатора! — говорю. Вообще я тут стал стараться. Ношусь по всей умывалке. — Отец не позво­ ляет мне стать танцором. Он посылает меня в Оксфорд. Но чечетка у меня в крови, черт подери!

Стрэдлейтер захохотал. У него все-таки было чувство юмора .

— Сегодня — премьера обозрения Зигфилда. — Я уже стал задыхаться. Дыхание у меня ни к черту. — Герой не может выступать! Пьян в стельку. Кого же берут на его место? Меня, вот кого! Меня — бедного, несчастного гу­ бернаторского сынка!

— Где ты отхватил такую шапку? — спросил Стрэдлей­ тер. Он только сейчас заметил мою охотничью шапку .

Я уже запыхался и перестал валять дурака. Снял шапку, посмотрел на нее в сотый раз .

— В Нью-Йорке купил сегодня утром. Заплатил дол­ лар. Нравится?

Стрэдлейтер кивнул .

— Шик, — сказал он. Он просто ко мне подлизывался, сразу спросил: — Слушай, ты напишешь за меня сочине­ ние или нет? Мне надо знать .

— Будет время — напишу, а не будет — не напишу .

Я опять сел на умывальник рядом с ним .

— А с кем у тебя свидание? с Фитцджеральд?

— Какого черта! Я с этой свиньей давно не вожусь .

— Ну? Так уступи ее мне, друг! Серьезно. Она в моем вкусе .

— Бери, пожалуйста! Только она для тебя старовата .

И вдруг просто так, без всякой причины, мне захотелось соскочить с умывальника и сделать дураку Стрэдлейтеру двойной нельсон. Сейчас объясню — это такой прием в борьбе, хватаешь противника за шею и ломаешь насмерть, если надо. Я и прыгнул. Прыгнул на него, как пантера!

— Брось, Холден, балда! — сказал Стрэдлейтер. Он не любил, когда валяли дурака. Тем более он брился — Хо­ чешь, чтоб я себе глотку перерезал?

Но я его не отпускал. Я его здорово сжал двойным нельсоном .

— Попробуй,— говорю, — вырвись из моей железной хватки!

— О черт! — Он положил бритву и вдруг вскинул руки и вырвался от меня. Он очень сильный. А я очень слабый. — Брось дурить! — сказал он. Он стал бриться второй раз. Он всегда бреется по второму разу, красоту наводит. А бритва у него грязная .

— С кем же у тебя свидание, если не с Фитцдже­ ральд? — спрашиваю. Я опять сел рядом с ним на умываль­ ник. — С маленькой Филлис Смит, что ли?

— Нет. Должен был встретиться с ней, но все перепута­ лось. Меня ждет подруга девушки Бэда Toy. Погоди, чуть не забыл. Она тебя знает .

— Кто меня знает?

— Моя девушка .

— Ну да! — сказал я. — А как ее зовут? — Мне даже стало интересно .

— Сейчас вспомню... Да, Джин Галлахер .

Господи, я чуть не сдох, когда услышал .

— Д ж е й н Галлахер! — говорю. Я даже вскочил с умывальника, когда услышал. Честное слово, я чуть не сдох! — Ну конечно, я с ней знаком! Позапрошлым летом она жила совсем рядом. У нее еще был такой огромный доберман-пинчер. Мы из-за него и познакомились. Этот пес бегал гадить в наш сад .

— Ты мне свет застишь, Холден, — говорит Стрэдлейтер. — Отойди к бесу, места другого нет, что ли?

Ох, как я волновался, честное слово!

— Где же она? — спрашиваю. — Надо пойти с ней поздороваться. Где же она? В том крыле, да?

— Угу .

— Как это она меня вспомнила? Где она теперь учит­ ся — в Брин-Море? Она говорила, что, может быть, посту­ пит туда. Или в Шипли, она говорила, что, может быть, пойдет в Шипли. Я думал, что она учится в Шипли. Как это она меня вспомнила? — Я и на самом деле волновался, правда!

— Да почем я знаю, черт возьми! Встань, слышишь?

Я сидел на его поганом полотенце .

— Джейн Галлахер! — сказал я. Я никак не мог опо­ мниться. — Вот так история!

Стрэдлейтер припомаживал волосы бриолином .

Моим бриолином .

— Она танцует, — сказал я. — Занимается балетом .

Каждый день часа по два упражнялась, даже в самую жару .

Боялась, что у нее ноги испортятся — растолстеет и все такое. Я с ней все время играл в шашки .

— Во что-о-о?

— В шашки .

— Фу ты, дьявол, он играл в ш а ш к и ! ! !

— Да, она никогда не переставляла дамки. Выйдет у нее какая-нибудь шашка в дамки, она ее с места не сдви­ нет. Так и оставит в заднем ряду. Выстроит все дамки в последнем ряду и ни одного хода не сделает. Ей просто нравилось, что они стоят в последнем ряду .

Стрэдлейтер промолчал. Вообще такие вещи обычно никого не интересуют .

— Ее мать была в том же клубе, что и мы, — сказал я. — Я там носил клюшки для гольфа, подрабатывал. Я не­ сколько раз носил ее матери клюшки. Она на девяти ямках била чуть ли не сто семьдесят раз .

Стрэдлейтер почти не слушал. Он расчесывал свою роскошную шевелюру .

— Надо было бы пойти поздороваться с ней, что ли, — сказал я .

— Чего ж ты не идешь?

— Я и пойду через минутку .

Он стал снова делать пробор. Причесывался он всегда битый час .

— Ее мать развелась с отцом. Потом вышла замуж за какого-то алкоголика, — сказал я. — Худой такой черт, с во­ лосатыми ногами. Я его хорошо помню. Всегда ходил в одних трусах. Джейн рассказывала, что он какой-то писатель, сценарист, что ли, черт его знает, но при мне он только пил, как лошадь, и слушал все эти идиотские де­ тективы по радио. И бегал по всему дому голый. При Джейн, при всех .

— Ну? — сказал Стрэдлейтер. Тут он вдруг оживился, когда я сказал, что алкоголик бегал голый при Джейн .

Ужасно распутная сволочь этот Стрэдлейтер .

— Детство у нее было страшное. Я серьезно говорю .

Но это его не интересовало, Стрэдлейтера. Он только всякой похабщиной интересовался .

— О черт! Джейн Галлахер! — Я никак не мог опом­ ниться. Ну никак! — Надо бы хоть поздороваться с ней, что ли .

— Какого же черта ты не идешь? Стоит тут, бол­ тает .

Я подошел к окну, но ничего не было видно, окна запотели от жары .

— Я не в настроении сейчас, — говорю. И на самом деле я был совсем не в настроении. А без настроения ничего делать нельзя. — Я думал, что она поступила в Шипли .

Готов был поклясться, что она учится в Шипли. — Я похо­ дил по умывалке. — Понравился ей футбол? — спрашиваю .

— Да, как будто. Не знаю .

— Она тебе рассказывала, как мы с ней играли в шаш­ ки, вообще рассказывала что-нибудь?

— Не помню я. Мы только что познакомились, не приставай! — Стрэдлейтер уже расчесал свои роскошные кудри и складывал грязную бритву .

— Слушай, передай ей от меня привет, ладно?

— Ладно, — сказал Стрэдлейтер, но я знаю, что он ничего не передаст. Такие, как Стрэдлейтер, никогда не передают приветов .

Он пошел в нашу комнату, а я еще поторчал в умывалке, вспомнил старушку Джейн. Потом тоже пошел в комнату .

Стрэдлейтер завязывал галстук перед зеркалом, когда я вошел. Он полжизни проводил перед зеркалом. Я сел в свое кресло и стал на него смотреть .

— Эй, — сказал я, — ты ей только не говори, что меня вытурили .

— Не скажу .

У Стрэдлейтера была одна хорошая черта. Ему не приходилось объяснять каждую мелочь, как, например, Экли. Наверно, потому, что Стрэдлейтеру было на все плевать. А Экли — дело другое. Тот во все совал свой длин­ ный нос .

Стрэдлейтер надел мою куртку .

— Не растягивай ее, слышишь? — сказал я. — Я ее всего раза два и надевал .

— Не растяну. Куда девались мои сигареты?

— Вон на столе... Он никогда не знал, где что лежит. — Под твоим шарфом. — Он сунул сигареты в кар­ ман куртки — м о е й куртки .

Я вдруг перевернул свою красную шапку по-другому, козырьком вперед. Что-то я начинал нервничать. Нервы у меня вообще ни к черту .

— Скажи, а куда ты с ней поедешь? — спросил я. — Ты уже решил?

— Сам не знаю. Если будет время, поедем в Нью-Йорк .

Она по глупости взяла отпуск только до половины десятого .

Мне не понравилось, как он это сказал, я ему и говорю:

— Она взяла отпуск только до половины десятого, потому что не разглядела, какой ты красивый и обаятель­ ный, сукин ты сын. Если б она р а з г л я д е л а, она взяла бы отпуск до половины десятого у т р а !

— И правильно! — сказал Стрэдлейтер. Его ничем не подденешь. Слишком он воображает. — Брось темнить, — говорит, — напишешь ты за меня сочинение или нет? Он уже надел пальто и собрался уходить. — Особенно не ста­ райся, пусть только будет живописно, понял? Напишешь?

Я ему не ответил. Настроения не было. Я только сказал:

— Спроси ее, она все еще расставляет дамки в по­ следнем ряду?

— Ладно, — сказал Стрэдлейтер, но я знал, что он не спросит. — Ну пока! — Он хлопнул дверью и смылся .

А я сидел еще с полчаса. Просто сидел в кресле, ни черта не делал. Все думал о Джейн и о том, что у нее свида­ ние со Стрэдлейтером. Я так нервничал, чуть с ума не спятил. Я вам уже говорил, какой он похабник, сволочь такая .

И вдруг Экли опять вылез из душевой в нашу комнату .

В первый раз за всю здешнюю жизнь я ему обрадовался .

Отвлек меня от разных мыслей .

Сидел он у меня до самого обеда, говорил про ребят, которых ненавидит, и ковырял громадный прыщ у себя на подбородке. Пальцами, без носового платка. Не знаю, был ли у этой скотины носовой платок. Никогда не видел у него платка .

По субботам у нас всегда бывал один и тот же обед .

Считалось, что обед роскошный, потому что давали биф­ штекс .

Могу поставить тысячу долларов, что кормили они нас бифштексом потому, что по воскресеньям к ребятам при­ езжали родители, и старик Термер, вероятно, представлял себе, как чья-нибудь мамаша спросит своего дорогого сыночка, что ему вчера давали на обед, и он скажет — бифштекс. Все это жульничество. Вы бы посмотрели на эти бифштексы. Жесткие как подметка, нож не берет. К ним всегда подавали картофельное пюре с комками, а на слад­ кое — «рыжую Бетти», пудинг с патокой, только его никто не ел, кроме малышей из первых классов да таких, как Экли, которые на все накидывались .

После обеда мы вышли на улицу, погода была славная .

Снег лежал на земле дюйма на три и все еще сыпал как оголтелый. Красиво было до чертиков. Мы начали играть в снежки и тузить друг друга. Ребячество, конечно, но всем стало очень весело .

Делать мне было нечего, и мы с моим приятелем, с Мэлом Броссаром из команды борцов, решили поехать на автобусе в Эгерстаун съесть по котлете, а может быть, и посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм. Не хотелось весь вечер торчать дома. Я спросил Мэла — ничего, если Экли тоже поедет с нами? Я решил позвать Экли, потому что он даже по субботам н и к у д а не ходил, сидел дома и давил прыщи. Мэл сказал, что это, конечно, ничего, хотя он и не в восторге. Он не очень любил этого Экли. Словом, мы пошли к себе одеваться, и, пока я надевал калоши и про­ чее, я крикнул Экли, не хочет ли он пойти в кино. Он меня слышал через душевую, но ответил не сразу. Такие, как он, сразу не отвечают. Наконец он появился, раздвинул занаве­ ску душевой, стал на пороге и спрашивает, кто еще пойдет .

Ему обязательно нужно было знать, кто да кто идет .

Честное слово, если б он потерпел кораблекрушение и ка­ кая-нибудь лодка пришла его спасать, он, наверно, потребо­ вал бы, чтоб ему сказали, кто гребет на этой самой лодке, — иначе он и не полез бы в нее. Я сказал, что едет Мэл Броссар.

А он говорит:

— Ах, этот подонок... Ну ладно. Подожди меня ми­ нутку .

Можно было подумать, что он тебе делает величайшее одолжение .

Одевался он часов пять. А я пока что подошел к окну, открыл его настежь и слепил снежок. Снег очень хорошо лепился. Но я никуда не швырнул снежок, хоть и собрался его бросить. Сначала я хотел бросить в машину — она стояла через дорогу. Но потом передумал — машина вся была такая чистая, белая. Потом хотел залепить снежком в водокачку, но она тоже была чистая и белая. Так я снежок никуда и не кинул. Закрыл окно и начал его катать, чтоб он стал еще тверже. Я его еще держал в руках, когда мы с Броссаром и Экли сели в автобус. Кондуктор открыл двер¬ цу и велел мне бросить снежок. Я сказал, что не собираюсь ни в кого кидать, но он мне не поверил. Никогда тебе люди не верят .

И Броссар и Экли уже видели этот фильм, так что мы съели по котлете, поиграли в рулетку-автомат, а потом поехали обратно в школу. Я не жалел, что мы не пошли в кино. Там шла какая-то комедия с Кэри Грантом — муть, наверно. А потом я уж как-то ходил в кино с Экли и Броссаром. Они оба гоготали, как гиены, даже в несмешных местах. Мне и сидеть с ними рядом было противно .

Было всего без четверти десять, когда мы вернулись в общежитие. Броссар обожал бридж и пошел искать пар­ тнера. Экли, конечно, влез ко мне в комнату. Только теперь он сел не на ручку стрэдлейтеровского кресла, а плюхнулся на мою кровать, прямо лицом в подушку. Лег и завел во­ лынку, монотонным таким голосом, а сам все время ковы­ рял прыщи. Я раз сто ему намекал, но никак не мог от него отделаться. Он все говорил и говорил, монотонным таким голосом, про какую-то девчонку, с которой он путался прошлым летом. Он мне про это рассказывал раз сто, и каж­ дый раз по-другому. То он с ней спутался в «бьюике»

своего кузена, то где-то в подъезде. Главное, все это было вранье. Ручаюсь, что он женщин не знал, это сразу было видно. Наверно, он и не дотрагивался ни до кого, честное слово. В общем, мне пришлось откровенно ему сказать, что мне надо писать сочинение за Стрэдлейтера и чтоб он выме­ тался, а то я не могу сосредоточиться. В конце концов он ушел, только не сразу — он ужасно всегда канителится .

А я надел пижаму, халат и свою дикую охотничью шапку и сел писать сочинение .

Беда была в том, что я никак не мог придумать, про какую комнату или дом можно написать живописно, как задали Стрэдлейтеру. Вообще я не особенно люблю описы­ вать всякие дома и комнаты. Я взял и стал описывать бейсбольную рукавицу моего братишки Алли. Эта рукави­ ца была очень живописная, честное слово. У моего брата .

у Алли, была бейсбольная рукавица на левую руку. Он был левша. А живописная она была потому, что он всю ее испи­ сал стихами — и ладонь, и кругом, везде. Зелеными черни­ лами. Он написал эти стихи, чтобы можно было их читать, когда мяч к нему не шел и на поле нечего было делать. Он умер. Заболел белокровием и умер 18 июля 1946 года, когда мы жили в Мейне. Он вам понравился бы. Он был моложе меня на два года, но раз в пятьдесят умнее. Ужасно был умный. Его учителя всегда писали маме, как приятно, что у них в классе учится такой мальчик, как Алли. И они не врали, они и на самом деле так думали. Но он не только был самый умный в нашей семье. Он был и самый хороший, во многих отношениях. Никогда он не разозлится, не вспылит .

Говорят, рыжие чуть что — начинают злиться, но Алли никогда не злился, а он был ужасно рыжий. Я вам расскажу, до чего он был рыжий, Я начал играть в гольф с десяти лет. Помню, как-то весной, когда мне уже было лет две­ надцать, я гонял мяч, и все время у меня было такое чув­ ство, что стоит мне обернуться — и я увижу Алли. И я обернулся и вижу: так оно и есть — сидит он на своем велосипеде за забором — за тем забором, который шел вокруг всего поля,— сидит там, ярдов за сто пятьдесят от меня, и смотрит, как я бью. Вот до чего он был рыжий!

И ужасно славный, ей-богу. Ему иногда за столом чтонибудь придет в голову, и он вдруг как начнет хохотать, прямо чуть не падал со стула. Тогда мне было тринадцать лет, и родители хотели показать меня психиатру, потому что я перебил все окна в гараже. Я их понимаю, честное слово. В ту ночь, как Алли умер, я ночевал в гараже и пере­ бил дочиста все стекла, просто кулаком, не знаю зачем .

Я даже хотел выбить стекла в машине — в то лето у нас был «пикап»,— но уже разбил себе руку и ничего не мог. Я по­ нимаю, что это было глупо, но я сам не соображал, что делаю, а кроме того, вы не знаете, какой был Алли. У меня до сих пор иногда болит рука, особенно в дождь, и кулак я не могу сжать крепко, как следует, но в общем это ерунда .

Все равно я не собираюсь стать ни каким-то там хирургом, ни скрипачом, вообще никем таким .

Вот об этом я и написал сочинение для Стрэдлейтера .

О бейсбольной рукавице нашего Алли. Она случайно оказа­ лась у меня в чемодане, я ее вытащил и переписал все стихи, которые на ней были. Мне только пришлось переме­ нить фамилию Алли, чтоб никто не догадался, что он мой брат, а не Стрэдлейтера. Мне не особенно хотелось менять фамилию, но я не мог придумать ничего другого. А кроме того, мне даже нравилось писать про это. Сидел я битый час, потому что пришлось писать на дрянной машинке Стрэдлейтера, и она все время заедала. А свою машинку я одолжил одному типу в другом коридоре .

Кончил я около половины одиннадцатого. Но не осо­ бенно устал и начал глядеть в окошко. Снег перестал, издали слышался звук мотора, который никак не заво­ дился. И еще слышно было, как храпел Экли. Даже сквозь Душевую был слышен его противный храп. У него был гайморит, и он не мог во сне дышать как следует. Все у него было: и гайморит, и прыщи, и гнилые зубы — изо рта пахнет, ногти ломаются. Даже как-то жаль его, дурака .

Бывает, что нипочем не можешь вспомнить, как это было. Я все думаю — когда же Стрэдлейтер вернулся со свидания с Джейн? Понимаете, я никак не вспомню, что я делал, когда вдруг услышал его шаги в коридоре, наглые, громкие. Наверно, я все еще смотрел в окно, но вспомнить точно не могу, хоть убей. Ужасно я волновался, потому и не могу вспомнить, как было. А уж если я волнуюсь, так это не притворство. Мне даже хочется в уборную, когда я волну­ юсь. Но я не иду. Волнуюсь, оттого и не иду. Никак не перестану волноваться — и никуда не иду. Если бы вы знали Стрэдлейтера, вы бы тоже волновались. Я раза два ходил вместе с этим подлецом на свидания. Я знаю, про что говорю. У него совести нет ни капли, ей-богу, нет .

А в коридоре у нас — сплошной линолеум, так что издали было слышно, как он, мерзавец, подходит к нашей комнате. Я даже не помню, где я сидел, когда он вошел, — в своем кресле, или у окна, или в его кресле. Честное слово, не могу вспомнить .

Он вошел и сразу стал жаловаться, какой холод.

Потом спрашивает:

— Куда к черту все пропали? Ни живой души — форменный морг .

Я ему и не подумал отвечать. Если он, болван, не понимает, что в субботу вечером все ушли, или спят, или уехали к родным, чего ради мне лезть вон из кожи объ­ яснять ему. Он стал раздеваться. А про Джейн — ни слова .

Ни единого словечка. И я молчу. Только смотрю на него .

Правда, он меня поблагодарил за куртку. Надел ее на пле­ чики и повесил в шкаф .

А когда он развязывал галстук, спросил меня, написал ли я за него это дурацкое сочинение. Я сказал, что вон оно, на его собственной кровати. Он подошел и стал читать, пока расстегивал рубаху. Стоит читает, а сам гладит себя по голой груди с самым идиотским выражением лица. Вечно он гладил себя то по груди, то по животу. Он себя просто обожал .

И вдруг говорит:

— Что за чертовщина, Холден? Тут про какую-то дурацкую рукавицу!

— Ну так что же? — спрашиваю я. Ледяным голо­ сом .

— То есть как это — что же? Я же тебе говорил, надо описать комнату или дом, балда!

— Ты сказал, нужно какое-нибудь описание. Не все ли равно, что описывать — рукавицу или еще что?

— Эх, черт бы тебя подрал! — Он разозлился не на шутку. Просто рассвирепел. — Все ты делаешь через ж.. .

кувырком. — Тут он посмотрел на меня. — Ничего удиви­ тельного, что тебя отсюда выкинули, — говорит. — Никогда ты ничего не сделаешь по-человечески. Никогда! Понял?

— Ладно, ладно, отдай листок! — говорю. Подошел, выхватил у него этот треклятый листок, взял и разорвал .

— Что за черт? — говорит. — Зачем ты разорвал?

Я ему даже не ответил. Бросил клочки в корзину, и все .

Потом лег на кровать, и мы оба долго молчали. Он разделся, остался в трусах, а я закурил, лежа на кровати. Курить в спальнях не полагается, но поздно вечером, когда одни спят, а другие ушли, никто не заметит, что пахнет дымом .

И потом мне хотелось позлить Стрэдлейтера. Он из себя выходил, когда нарушали правила. Сам он никогда в спаль­ не не курил. А я курил .

Так он и не сказал ни единого словечка про Джейн, ничего.

Тогда я сам заговорил:

— Поздно же ты явился, черт побери, если ее отпусти­ ли только до девяти тридцати. Она из-за тебя не опоздала, вернулась вовремя?

Он сидел на краю своей койки и стриг ногти на ногах, когда я с ним заговорил .

— Самую малость опоздала, — говорит. — А какого чер­ та ей было отпрашиваться только до половины десятого, да еще в субботу?

О господи, как я его ненавидел в эту минуту!

— В Нью-Йорк ездили? — спрашиваю .

— Ты спятил? Как мы могли попасть в Нью-Йорк, если она отпросилась только до половины десятого?

— Жаль, жаль! — сказал я .

Он посмотрел на меня .

— Слушай, если тебе хочется курить, шел бы ты в уборную. Ты-то отсюда выметаешься, а мне торчать в школе, пока не окончу .

Я на него даже внимания не обратил, будто его и нет .

Курю как сумасшедший, и все. Только повернулся на бок и смотрю, как он стрижет свои подлые ногти. Да, ничего себе школа! Вечно при тебе то прыщи давят, то ногти на ногах стригут .

— Ты ей передал от меня привет? — спрашиваю .

— Угу .

Черта лысого он передал, подонок!

— А что она сказала? Ты ее спросил, она по-прежнему ставит все дамки в последний ряд?

— Нет. Не спросил. Что мы с ней — в шашки играли весь вечер, как, по-твоему?

Я ничего ему не ответил. Господи, как я его ненави­ дел!

— Раз вы не ездили в Нью-Йорк, где же вы с ней были? — спросил я немного погодя. Я ужасно старался, чтоб голос у меня не дрожал, как студень. Нервничал я здо­ рово. Видно, чувствовал, что что-то неладно .

Он наконец обрезал ногти. Встал с кровати в одних трусиках и вдруг начал дурака валять. Подошел ко мне, нагнулся и стал меня толкать в плечо — играет, гад .

— Брось, — говорю, — куда же вы девались, раз вы не поехали в Нью-Йорк?

— Никуда. Сидели в машине, и все! — Он опять стал толкать меня в плечо, дурак такой .

— Брось! — говорю. — В чьей машине?

— Эда Бэнки .

Эд Банки был наш тренер по баскетболу. Этот Стрэдлейтер ходил у него в любимчиках, он играл центра в школь­ ной команде, и Эд Бэнки всегда давал ему свою машину .

Вообще ученикам не разрешалось брать машину у препода­ вателей, но эти скоты спортсмены всегда заодно. Во всех школах, где я учился, эти скоты заодно .

А Стрэдлейтер все делал вид, будто боксирует с тенью, все толкает меня в плечо и толкает. В руках у него была зубная щетка, и он сунул ее в рот .

— Что ж вы с ней делали? Путались в машине Эда Бэнки? — Голос у меня дрожал просто ужас до чего .

— Ай-ай-ай, какие гадкие слова! Вот я сейчас намажу тебе язык мылом!

— Было дело?

— Это профессиональная тайна, братец мой!

Дальше я что-то не очень помню. Знаю только, что я вскочил с постели, как будто мне понадобилось кое-куда, и вдруг ударил его со всей силы, прямо по зубной щетке, чтобы она разодрала его подлую глотку. Только не попал .

Промахнулся. Стукнул его по голове, и все. Наверно, ему было больно, но не так, как мне хотелось. Я бы его мог ударить больнее, но бил я правой рукой. А я ее как следует не могу сжать. Помните, я вам говорил, как я разбил эту руку .

Но тут я очутился на полу, а он сидел на мне красный как рак. Понимаете, уперся коленями мне в грудь, а весил он целую тонну. Руки мне зажал, чтоб я его не ударил .

Убил бы я его, подлеца .

— Ты что, спятил, спятил? — повторяет, а морда у него все краснее и краснее, у болвана .

— Пусти, дурак! — говорю. Я чуть не ревел, честное слово. — Уйди от меня, сволочь поганая, слышишь?

А он не отпускает. Держит мои руки, а я его обзываю сукиным сыном и всякими словами часов десять подряд .

Я даже не помню, что ему говорил. Я ему сказал, что он воображает, будто он может путаться с кем ему угодно .

Я ему сказал, что ему безразлично, переставляет девчонка шашки или нет, и вообще ему все безразлично, потому что он идиот и кретин. Он ненавидел, когда его обзывали кре­ тином. Все кретины ненавидят, когда их называют крети­ нами .

— Ну-ка, замолчи, Холден! — говорит, а рожа у самого глупая, красная. — Замолчи, слышишь?

— Ты даже не знаешь, как ее зовут — Джин или Джейн, кретин несчастный!

— Замолчи, Холден, тебе говорят, черт подери! — Я его-таки вывел из себя. — Замолчи, или я тебе так врежу!

— Сними с меня свои вонючие коленки, болван, идиот!

— Я тебя отпущу — только замолчи! Замолчишь?

Я ему не ответил .

Он опять сказал:

— Если отпущу, ты замолчишь?

— Да .

Он слез с меня, и я тоже встал. От его паршивых коле­ нок у меня вся грудь болела .

— Все равно ты кретин, слабоумный идиот, сукин сын! — говорю .

Тут он совсем взбесился.

Тычет мне под нос свой толстый палец, кретин этакий, грозит:

— Холден, в последний раз предупреждаю, если ты не заткнешь глотку, я тебе как дам.. .

— А чего мне молчать? — спрашиваю, а сам уже ору на него: — В том-то и беда с вами, кретинами. Вы и погово­ рить по-человечески не можете. Кретина за сто миль видно:

он даже поговорить не умеет.. .

Тут он развернулся по-настоящему, и я опять очутился на полу. Не помню, потерял я сознание или нет, по-моему, нет. Человека очень трудно нокаутировать — это только в кино легко. Но кровь у меня текла из носу отчаянно .

Когда я открыл глаза, дурак Стрэдлейтер стоял прямо надо мной. У него в руках был умывальный прибор .

— Я же тебя предупреждал, — говорит. Видно, он здо­ рово перепугался, боялся, должно быть, что я разбил голо­ ву, когда грохнулся на пол. Жаль, что я не разбился. — Сам виноват, черт проклятый! — говорит. Ух, и пере­ пугался же он!

А я и не встал. Лежу на полу и ругаю его идиотом, сукиным сыном. Так был зол на него, что чуть не ревел .

— Слушай, пойди-ка умойся! — говорит он. — Слы­ шишь?

А я ему говорю, пусть сам пойдет умоет свою подлую рожу — конечно, это было глупо, ребячество так говорить, но уж очень я был зол, пусть, говорю, сам пойдет, а по дороге в умывалку пусть шпокнет миссис Шмит. А миссис Шмит была жена нашего швейцара, старуха лет под семь­ десят .

Так я и сидел на полу, пока дурак Стрэдлейтер не ушел .

Я слышал, как он идет по коридору в умывалку. Тогда я встал. И никак не мог отыскать эту треклятую шапку .

Потом все-таки нашел. Она закатилась под кровать. Я ее надел, повернул козырьком назад — мне так больше нрави­ лось — и посмотрел на свою дурацкую рожу в зеркало .

Никогда в жизни я не видел столько кровищи! Весь рот у меня был в крови и подбородок, даже вся пижама и халат .

Мне и страшно было, и интересно. Вид у меня от этой крови был какой-то прожженный. Я и дрался-то всего раза два в жизни и оба раза неудачно. Из меня драчун плохой. Я во­ обще пацифист, если уж говорить всю правду .

Мне казалось, что Экли не спит и все слышит. Я прошел через душевую в его комнату посмотреть, что он там делает .

Я к нему редко заходил. У него всегда чем-то воняло — уж очень он был нечистоплотный .

Через занавески в душевой чуть-чуть пробивался свет из нашей комнаты, и я видел, что он лежит в постели. Но я отлично знал, что он не спит .

— Экли? — говорю. — Ты не спишь?

— Нет .

Было темно, и я споткнулся о чей-то башмак и чуть не полетел через голову. Экли приподнялся на подушке, оперся на локоть. У него все лицо было намазано чем-то белым от прыщей. В темноте он был похож на привидение .

— Ты что делаешь? — спрашиваю .

— То есть как это — что я делаю? Хотел уснуть, а вы, черти, подняли тарарам. Из-за чего вы дрались?

— Где тут свет? — Я никак не мог найти выключатель .

Шарил по всей стене — ну никак .

— А зачем тебе свет?.. Ты руку держишь у выключа­ теля .

Я нашел выключатель и зажег свет Экли заслонил лицо рукой, чтоб свет не резал ему глаза .

— О ч-черт! — сказал он. — Что с тобой? — Он увидел на мне кровь .

— Поцапались немножко со Стрэдлейтером, — говорю .

Потом сел на пол. Никогда у них в комнате не было стульев .

Не знаю, что они с ними делали. — Слушай, хочешь, сыгра­ ем разок в канасту? — говорю .

Он страшно увлекался канастой .

— Да у тебя до сих пор кровь идет! Ты бы приложил что-нибудь .

— Само пройдет. Ну как, сыграем в канасту или нет?

— С ума сошел — канаста! Да ты знаешь, который час?

— Еще не поздно. Часов одиннадцать, полдвенадца­ того!

— Это, по-твоему, не поздно? — говорит Экли. — Слу­ шай, мне завтра вставать рано, я в церковь иду, черт подери! А вы, дьяволы, подняли бучу среди ночи. Хоть скажи, из-за чего вы подрались?

— Долго рассказывать. Тебе будет скучно слушать .

Экли. Видишь, как я о тебе забочусь! — Я с ним никогда не говорил о своих личных делах. Во-первых, он был еще глупее Стрэдлейтера. Стрэдлейтер по сравнению с ним был настоящий гений. — Знаешь что, — говорю, — можно мне эту ночь спать на кровати Эла? Он до завтрашнего вечера не вернется .

— А черт его знает, когда он вернется, — говорит Экли .

Я знал, что Эл не вернется. Он каждую субботу уезжал домой .

— А черт его знает, когда он вернется, — говорит Экли .

Фу, до чего он мне надоел!

— То есть как это? — говорю. — Ты же знаешь, что он в воскресенье до вечера никогда не приезжает .

— Знаю, но как я могу сказать — спи, пожалуйста, на его кровати! Разве полагается так делать?

Убил! Я протянул руку, все еще сидя на полу, и похло­ пал его, дурака, по плечу .

— Ты — принц, Экли, детка, — говорю. — Ты знаешь это или нет?

— Нет, правда, не могу же я просто сказать человеку — спи на чужой кровати .

— Ты — настоящий принц. Ты — джентльмен и уче­ ный, дитя мое! — сказал я. А может быть, он и был уче­ ный. — У тебя случайно нет сигарет? Если нет — я умру!

— Нет у меня ничего. Слушай, из-за чего началась драка?

Но я ему не ответил. Я только встал и подошел к окну .

Мне вдруг стало так тоскливо. Подохнуть хотелось, честное слово .

— Из-за чего же вы подрались? — в который раз спро­ сил Экли. Он мог душу вымотать из человека .

— Из-за тебя, — говорю .

— Что за черт? Как это из-за меня?

— Да, я защищал твою честь. Стрэдлейтер сказал, что ты гнусная личность. Не мог же я ему спустить такую дерзость!

Он как подскочит!

— Нет, ей-богу? Это правда? Он так и сказал?

Но тут я ему объяснил, что шучу, а потом лег на кровать Эла. Ох, до чего же мне было плохо! Такая тоска, ужасно .

— У вас тут воняет, — говорю. — Отсюда слышно, как твои носки воняют. Ты их отдаешь в стирку или нет?

— Не нравится — иди знаешь куда! — сказал Экли .

Вот ума палата! — Может быть, потушишь свет, черт возь­ ми?

Но я не сразу потушил. Я лежал на чужой кровати и думал про Джейн и про все, что было. Я просто с ума сходил, как только представлял себе ее со Стрэдлейтером в машине этого толстозадого Эда Бэнки. Как подумаю — так хочется выброситься в окошко. Вы-то не знаете Стрэдлейтера, вам ничего, а я его знаю. Все ребята в Нэнси только трепались, что путаются с девчонками, как Экли, например, а вот Стрэдлейтер и вправду путался. Я сам был знаком с двумя девицами, с которыми он путался. Верно говорю .

— Расскажи мне свою биографию, Экли, детка, на­ верно, это увлекательно! — говорю .

— Да потуши ты этот чертов свет! Мне завтра утром в церковь, понимаешь?

Я встал, потушил свет — раз ему так хочется. Потом опять лег на кровать Эла .

— Ты что — собираешься спать тут? — спросил Экли .

Да, радушный хозяин, ничего не скажешь .

— Не знаю. Может быть. Не волнуйся .

— Да я не волнуюсь, только будет ужасно неприятно, если Эл вдруг вернется, а у него на кровати спят.. .

— Успокойся. Не буду я тут спать. Не бойся, не злоу­ потреблю твоим гостеприимством .

Минуты через две он уже храпел как оголтелый .

А я лежал в темноте и старался не думать про Джейн и Стрэдлейтера в машине этого проклятого Эда Бэнки. Но я не мог не думать. Плохо то, что я знал, какой подход у этого проклятого Стрэдлейтера. Мне от этого становилось еще хуже. Один раз мы с ним оба сидели с девушками в машине того же Эда. Стрэдлейтер со своей девушкой сидел сзади, а я — впереди. Ох, и подход у него был, у этого черта! Он начинал с того, что охмурял свою барышню этаким тихим, нежным, ужасно и с к р е н н и м голосом, как будто он был не только очень красивый малый, но еще и хороший, и с к р е н н и й человек. Меня чуть не стошни­ ло, когда я услышал, как он разговаривает. Девушка все повторяла: «Нет, не надо... Пожалуйста, не надо. Не на­ до...» Но Стрэдлейтер все уговаривал ее, голос у него был, как у президента Линкольна, ужасно честный, искренний, и вдруг наступила жуткая тишина. Страшно неловко. Не знаю, спутался он в тот раз с этой девушкой или нет. Но к тому шло. Безусловно, шло .

Я лежал и старался не думать и вдруг услышал, что этот дурак Стрэдлейтер вернулся из умывалки в нашу комнату .

Слышно было, как он убирает свои поганые мыльницы и щетки и открывает окно. Он обожал свежий воздух. По­ том он потушил свет. Он и не взглянул, тут я или нет .

Даже за окном было тоскливо. Ни машин, ничего. Мне стало так одиноко, так плохо, что я решил разбудить Экли .

— Эй, Экли! — сказал я шепотом, чтобы Стрэдлейтер не услыхал .

Но Экли ничего не слышал .

— Эй, Экли!

Он ничего не слышал. Спал как убитый .

— Эй, Экли!

Тут он наконец услыхал .

— Кой черт тебя укусил? — говорит. — Я только что уснул .

— Слушай, как это поступают в монастырь? — спра­ шиваю я. Мне вдруг вздумалось уйти в монастырь. — Надо быть католиком или нет?

— Конечно, надо. Свинья ты, неужели ты меня только для этого и разбудил?

— Ну ладно, спи! Все равно я в монастырь не уйду. При моем невезении я обязательно попаду не к тем монахам .

Наверно, там будут одни кретины. Или просто подонки .

Только я это сказал, как Экли вскочил словно ошпа­ ренный .

— Знаешь что, — говорит, — можешь болтать про меня что угодно, но, если ты начнешь острить насчет моей рели­ гии, черт побери.. .

— Успокойся, — говорю, — никто твою религию не тро­ гает, хрен с ней .

Я встал с чужой кровати, пошел к двери. Не хотелось больше оставаться в этой духоте. Но по дороге я остано­ вился, взял Экли за руку и нарочно торжественно пожал ее. Он выдернул руку .

— Это еще что такое?

— Ничего. Просто хотел поблагодарить тебя за то, что ты настоящий принц, вот и все! — сказал я, и голос у меня был такой искренний, честный. — Ты молодчина, Экли, детка, — сказал я. — Знаешь, какой ты молодчина?

— Умничай, умничай! Когда-нибудь тебе разобьют башку.. .

Но я не стал его слушать. Захлопнул дверь и вышел в коридор .

Все спали, а кто уехал домой на воскресенье, и в коридо­ ре было очень-очень тихо и уныло. У дверей комнаты Леги и Гофмана валялась пустая коробка из-под зубной пасты «Колинос», и по дороге на лестницу я ее все время подки­ дывал носком, на мне были домашние туфли на меху .

Сначала я подумал, не пойти ли мне вниз, дай, думаю, посмотрю, как там мой старик, Мэл Броссар. Но вдруг передумал. Вдруг я решил, что мне делать: надо выкаты­ ваться из Пэнси сию же минуту. Не ждать никакой сре­ ды — и все. Ужасно мне не хотелось тут торчать. Очень уж стало грустно и одиноко. И я решил сделать вот что — снять номер в каком-нибудь отеле в Нью-Йорке, в недоро­ гом, конечно, и спокойно пожить там до среды. А в среду вернуться домой: к среде я отдохну как следует и настрое­ ние будет хорошее. Я рассчитал, что мои родители получат письмо от старика Термера насчет того, что меня вытурили, не раньше вторника или среды. Не хотелось возвращаться домой, пока они не получат письмо и не переварят его. Не хотелось смотреть, как они будут читать все это в первый раз. Моя мама сразу впадает в истерику. Потом, когда она переварит, тогда уже ничего. А мне надо было отдохнуть .

Нервы у меня стали ни к черту. Честное слово, ни к черту .

Словом, так я и решил. Вернулся к себе в комнату, включил свет, стал укладываться. У меня уже почти все было уложено. А этот Стрэдлейтер и не проснулся. Я заку­ рил, оделся, потом сложил оба свои чемодана. Минуты за две все сложил. Я очень быстро укладываюсь .

Одно меня немножко расстроило, когда я укладывался .

Пришлось уложить новые коньки, которые мама прислала мне чуть ли не накануне. Я расстроился, потому что пред­ ставил себе, как мама пошла в спортивный магазин, стала задавать продавцу миллион чудацких вопросов — а тут меня опять вытурили из школы! Как-то грустно стало .

И коньки она купила не те — мне нужны были беговые, а она купила хоккейные,— но все равно мне стало грустно .

И всегда так выходит — мне дарят подарки, а меня от этого только тоска берет .

Я все уложил, пересчитал деньги. Не помню, сколько у меня оказалось, но в общем порядочно. Бабушка как раз прислала мне на прошлой неделе перевод. Есть у меня бабушка, она денег не жалеет. У нее, правда, не все дома — ей лет сто, и она посылает мне деньги на день рождения раза четыре в год. Но хоть денег у меня было порядочно, я все-таки решил, что лишний доллар не помешает. Пошел в конец коридора, разбудил Фредерика Удрофа, того само­ го, которому я одолжил свою машинку. Я его спросил, сколько он мне даст за нее. Он был из богатых. Он гово­ рит — не знаю. Говорит — я не собирался ее покупать. Но все-таки купил. Стоила она что-то около девяносто долла­ ров, а он ее купил за двадцать. Да еще злился, что я его разбудил .

Когда я совсем собрался, взял чемоданы и все, что надо, я остановился около лестницы и на прощание посмотрел на этот наш коридор. Кажется, я всплакнул. Сам не знаю почему.

Но потом надел свою охотничью шапку по-своему, задом наперед, и заорал во всю глотку:

— Спокойной ночи, кретины!

Ручаюсь, что я разбудил всех этих ублюдков! Потом побежал вниз по лестнице. Какой-то болван набросал оре­ ховой скорлупы, и я чуть не свернул себе шею ко всем чертям .

Вызывать такси оказалось поздно, пришлось идти на станцию пешком. Вокзал был недалеко, но холод стоял собачий, и по снегу идти было трудно, да еще чемоданы стукали по ногам, как нанятые. Но дышать было приятно .

Плохо только, что от холодного воздуха саднили нос и верх­ няя губа — меня по ней двинул Стрэдлейтер. Он мне разбил губу об зубы, это здорово больно. Зато ушам было тепло. На этой моей шапке были наушники, и я их опустил .

Плевать мне было, какой у меня вид. Все равно кругом ни души. Все давно храпели .

Мне повезло, когда я пришел на вокзал. Я ждал поезда всего десять минут. Пока ждал, я набрал снегу и вытер лицо .

Вообще я люблю ездить поездом, особенно ночью, когда в вагоне светло, а за окном темень и по вагону разносят кофе, сандвичи и журналы. Обычно я беру сандвич с ветчи­ ной и штуки четыре журналов. Когда едешь ночью в вагоне, можно без особого отвращения читать даже идиотские рассказы в журналах. Вы знаете какие. Про всяких по­ казных типов с квадратными челюстями по имени Дэвид и показных красоток, которых зовут Линда или Марсия, они еще всегда зажигают этим Дэвидам их дурацкие труб­ ки. Ночью в вагоне я могу читать даже такую дрянь. Но тут не мог. Почему-то неохота было читать. Я просто сидел и ничего не делал. Только снял свою охотничью шапку и сунул в карман .

И вдруг в Трентоне вошла дама и села рядом со мной .

Вагон был почти пустой, время позднее, но она все равно села рядом со мной, а не на пустую скамью, потому что я сидел на переднем месте, а у нее была громадная сумка .

И она выставила эту сумку прямо в проход, так что кондук­ тор или еще кто мог об нее споткнуться. Должно быть, она ехала с какого-нибудь приема или бала — на платье были орхидеи. Лет ей, вероятно, было около сорока — сорока пяти, но она была очень красивая. Я от женщин балдею .

Честное слово. Нет, я вовсе не в том смысле, вовсе я не такой бабник, хотя я довольно-таки впечатлительный. Про­ сто они мне нравятся. И вечно они ставят свои дурацкие сумки посреди прохода .

Сидим мы так, и вдруг она говорит:

— Простите, но, кажется, это наклейка школы Пэнси?

Она смотрела наверх, на сетку, где лежали мои чемо­ даны .

— Да, — говорю я. И правда: у меня на одном чемодане действительно осталась школьная наклейка. Дешевка, ни­ чего не скажешь .

— Ах, значит, вы учитесь в Пэнси? — говорит она .

У нее был очень приятный голос. Такой хорошо звучит по телефону. Ей бы возить с собой телефончик .

— Да, я там учусь, — говорю .

— Как приятно! Может быть, вы знаете моего сына?

Эрнест Морроу — он тоже учится в Пэнси .

— Знаю. Он в моем классе .

А сын ее был самый что ни на есть последний гад во всей этой мерзкой школе. Всегда он после душа шел по коридору и бил всех мокрым полотенцем. Вот какой гад .

— Ну, как мило! — сказала дама. И так просто, без кривляния. Она была очень приветливая. — Непременно скажу Эрнесту, что я вас встретила. Как ваша фамилия, мой дружок?

— Рудольф Шмит, — говорю. Не хотелось рассказывать ей всю свою биографию. А Рудольф Шмит был старик швейцар в нашем корпусе .

— Нравится вам Пэнси? — спросила она .

— Пэнси? Как вам сказать. Там неплохо. Конечно, это не рай, но там не хуже, чем в других школах. Преподавате­ ли там есть вполне добросовестные .

— Мой Эрнест просто обожает школу!

— Да, это я знаю, — говорю я. И начинаю наворачивать ей все, что полагается: — Он очень легко уживается .

И хочу сказать, что он умеет ладить с людьми .

— Правда? Вы так считаете? — спросила она. Видно, ей было очень интересно .

— Эрнест? Ну конечно! — сказал я. А сам смотрю, как она снимает перчатки. Ну и колец у нее!

— Только что сломала ноготь в такси, — говорит она .

Посмотрела на меня и улыбнулась. У нее была удивительно милая улыбка. Очень милая. Люди ведь вообще не улыба­ ются или улыбаются как-то противно .

— Мы с отцом Эрнеста часто тревожимся за него, — говорит она. — Иногда мне кажется, что он не очень схо­ дится с людьми .

— В каком смысле?

— Видите ли, он очень чуткий мальчик. Он никогда не дружил по-настоящему с другими мальчиками. Может быть, он ко всему относится серьезнее, чем следовало бы в его возрасте .

«Чуткий»! Вот умора! В крышке от унитаза и то больше чуткости, чем в этом самом Эрнесте .

Я посмотрел на нее. С виду она была вовсе не так глупа .

С виду можно подумать, что она отлично понимает, какой гад ее сынок. Но тут дело темное — я про матерей вообще .

Все матери немножко помешанные. И все-таки мать этого подлого Морроу мне понравилась. Очень славная .

— Не хотите ли сигарету? — спрашиваю .

Она оглядела весь вагон .

— По-моему, это вагон для некурящих, Рудольф! — говорит она. «Рудольф»! Подохнуть можно, честное слово!

— Ничего! Можно покурить, пока на нас не з а о р у т, — говорю .

Она взяла сигаретку, и я ей дал закурить .

Курила она очень мило. Затягивалась, конечно, но както не жадно, не то что другие дамы в ее возрасте. Очень она была обаятельная. И как женщина тоже, если говорить правду .

Вдруг она посмотрела на меня очень пристально .

— Кажется, у вас кровь идет носом, д р у ж о ч е к, — говорит она вдруг .

Я кивнул головой, вытащил носовой платок .

— В меня попали с н е ж к о м, — г о в о р ю, — знаете, с ле­ дышкой .

Я бы, наверно, рассказал ей всю правду, только долго было рассказывать. Но она мне очень понравилась. Я даже пожалел, зачем я сказал, что меня зовут Рудольф Шмит .

— Да, ваш Э р н и, — г о в о р ю, — он у нас в Пэнси общий любимец. Вы это знали?

— Нет, не знала!

Я кивнул головой .

— Мы не сразу в нем разобрались! Он занятный малый .

Правда, со странностями — вы меня понимаете? Взять, например, как я с ним познакомился. Когда мы познакоми­ лись, мне показалось, что он немного задается. Я так думал сначала. Но он не такой. Просто он очень своеобразный человек, его не сразу узнаешь .

Бедная миссис Морроу ничего не говорила, но вы бы на нее посмотрели! Она так и застыла на месте. С матерями всегда так — им только рассказывай, какие у них велико­ лепные сыновья .

И тут я разошелся вовсю .

— Он вам говорил про выборы? — спрашиваю. — Про выборы в нашем классе?

Она покачала головой. Ей-богу, я ее просто загипноти­ зировал!

— Понимаете, многие хотели выбрать вашего Эрни старостой класса. Да, все единогласно называли его канди­ датуру. Понимаете, никто лучше его не справился б ы, — говорю. Ох, и наворачивал же я! — Но выбрали другого — знаете. Гарри Фенсера. И выбрали его только потому, что Эрни не позволил нам выдвинуть его кандидатуру. И все оттого, что он такой скромный, застенчивый, оттого и отка­ зался... Вот до чего он скромный. Вы бы его отучили, честное слово! — Я посмотрел на н е е. — Разве он вам не рассказывал?

— Нет, не рассказывал .

Я кивнул .

— Это на него похоже. Да, главный его недостаток, что он слишком скромный, слишком застенчивый. Честное слово, вы бы ему сказали, чтоб он не так стеснялся .

В эту минуту вошел кондуктор проверять билет у мис­ сис Морроу, и мне можно было замолчать. А я рад, что я ей все это навертел. Вообще, конечно, такие типы, как этот Морроу, которые бьют людей мокрым полотенцем, да еще норовят ударить п о б о л ь н е е, такие не только в детстве сволочи, они всю жизнь сволочи. Но я головой ручаюсь, что после моей брехни бедная миссис Морроу будет всегда представлять себе своего сына этаким скромным, застенчи­ вым малым, который даже не позволил нам выдвинуть его кандидатуру. Это вполне возможно. Кто их знает. Матери в таких делах не очень-то разбираются .

— Не угодно ли вам выпить коктейль? — спрашиваю .

Мне самому захотелось выпить. — Можно пойти в вагонресторан. Пойдемте?

— Но, милый мой, разве вам разрешено заказывать коктейли? — спрашивает она. И ничуть не свысока. Слиш­ ком она была славная, чтоб разговаривать свысока .

— Вообще-то не разрешается, но мне подают, потому что я такой в ы с о к и й, — говорю. — А потом у меня седые волосы. — Я повернул голову и показал, где у меня седые волосы. Она прямо обалдела. — Правда, почему бы вам не выпить со мной? — спрашиваю. Мне очень захотелось с ней выпить .

— Нет, пожалуй, не стоит. Спасибо, дружочек, но лучше не н а д о, — говорит. — Да и ресторан, пожалуй, уже закрыт. Ведь сейчас очень поздно, вы это знаете?

Она была права. Я совсем забыл, который час .

Тут она посмотрела на меня и спросила о том, чего я боялся:

— Эрнест мне писал, что он вернется домой в среду, что рождественские каникулы начнутся только в среду. Но ведь вас не вызвали домой срочно, надеюсь, у вас никто не болен?

Видно было, что она действительно за меня волнуется, не просто любопытничает, а всерьез беспокоится .

— Нет, дома у нас все з д о р о в ы, — говорю. — Дело во мне самом. Мне надо делать операцию .

— Ах, как жалко! — Я видел, что ей в самом деле меня жалко. А я и сам пожалел, что сморозил такое, но было уже поздно .

— Да ничего серьезного. Просто у меня крохотная опухоль на мозгу .

— Не может быть! — Она от ужаса закрыла рот ру­ ками .

— Это ерунда! Опухоль совсем поверхностная. И со­ всем малюсенькая. Ее за две минуты уберут .

И тут я вытащил из кармана расписание и стал его читать, чтобы прекратить это вранье. Я как начну врать, так часами не могу остановиться. Буквально ч а с а м и .

Больше мы уже почти не разговаривали. Она читала «Вог», а я смотрел в окошко. Вышла она в Ньюарке. На прощание пожелала мне, чтоб операция сошла благопо­ лучно, и все такое. И называла меня Рудольфом. А под конец пригласила приехать летом к Эрни в Глостер, в Мас­ сачусетсе. Говорит, что их дом прямо на берегу и там есть теннисный корт, но я ее поблагодарил и сказал, что уезжаю с бабушкой в Южную Америку. Это я здорово наврал, потому что наша бабушка даже из дому не выходит, разве что иногда на какой-нибудь утренник. Но я бы все равно не поехал к этому гаду Эрнесту ни за какие деньги, даже если б деваться было некуда .

На Пенсильванском вокзале я первым делом пошел в телефонную будку. Хотелось кому-нибудь звякнуть по телефону. Чемоданы я поставил у будки, чтобы их было видно, но, когда я снял трубку, я подумал, что звонить мне некому. Мой брат, Д. Б., был в Голливуде, Фиби, моя сестренка, ложилась спать часов в девять — ей нельзя было звонить. Она бы не рассердилась, если б я ее разбудил, но вся штука в том, что к телефону подошла бы не она. К теле­ фону подошел бы кто-нибудь из родителей. Значит, нельзя .

Я хотел позвонить матери Джейн Галлахер, узнать, когда у Джейн начинаются каникулы, но потом мне расхотелось .

И вообще было поздно туда звонить. Потом я хотел позво­ нить этой девочке, С которой я довольно часто в с т р е ч а л с я, — Салли Хейс, я знал, что у нее уже каникулы, она мне написала это самое письмо, сплошная липа, ужасно длин­ ное, приглашала прийти к ней в сочельник помочь убрать елку. Но я боялся, что к телефону подойдет ее мамаша. Она была знакома с моей матерью, и я представил себе, как она сломя голову хватает трубку и звонит моей матери, что я в Нью-Йорке. Да кроме того, неохота было разговаривать со старухой Хейс по телефону. Она как-то сказала Салли, что я необузданный. Во-первых, необузданный, а во-вторых, что у меня нет цели в жизни. Потом я хотел звякнуть одно­ му типу, с которым мы учились в Хуттонской школе, Карлу Льюсу, но я его недолюбливал. Кончилось тем, что я нико­ му звонить не стал. Минут через двадцать я вышел из автомата, взял чемоданы и пошел через тоннель к стоянке такси .

Я до того рассеянный, что по привычке дал водителю свой домашний адрес. Совсем вылетело из головы, что я решил переждать в гостинице дня два и не появляться дома до начала каникул. Вспомнил я об этом, когда мы уже проехали почти весь парк.

Я ему говорю:

Пожалуйста, поверните обратно, если можно, я вам дал не тот адрес. Мне надо назад, в центр .

Но водитель попался хитрый .

— Не могу, Мак, тут движение одностороннее. Теперь надо ехать до самой Девяностой улицы .

Мне не хотелось спорить .

— Л а д н о, — говорю. И вдруг вспомнил: — Скажите, вы видали тех уток на озере у Южного выхода в Центральном парке? На маленьком таком прудике? Может, вы случайно знаете, куда они деваются, эти утки, когда пруд замерзает?

Может, вы случайно знаете?

Я, конечно, понимал, что это действительно была бы чистая случайность .

Он обернулся и посмотрел на меня, как будто я не­ нормальный .

— Ты что, б р а т е ц, — г о в о р и т, — смеешься надо мной, что ли?

— Н е т, — г о в о р ю, — просто мне интересно узнать .

Он больше ничего не сказал, и я тоже.

Когда мы выеха­ ли из парка у Девяностой улицы, он обернулся:

— Ну, братец, а теперь куда?

— Понимаете, не хочется заезжать в гостиницу на ИстСайд, где могут оказаться знакомые. Я путешествую инког­ нито, — сказал я. Ненавижу избитые фразы вроде «путеше­ ствую инкогнито». Но с дураками иначе разговаривать не 3 Дж. Сэлинджер 65 п р и х о д и т с я. — Не знаете ли вы случайно, какой оркестр играет у Тафта или в «Нью-Йоркере»?

— Понятия не имею, Мак .

— Ладно, везите меня в « Э д м о н т », — говорю. — Может быть, вы не откажетесь по дороге выпить со мной коктейль?

Я угощаю. У меня денег куча .

— Нельзя, Мак. Извините .

Да, веселый спутник, нечего сказать. Выдающаяся личность .

Мы приехали в «Эдмонт», и я взял номер. В такси я надел свою красную охотничью шапку просто ради шут­ ки, но в вестибюле я ее снял, чтобы не приняли за психа .

Смешно подумать: я тогда не знал, что в этом подлом отеле полным-полно всяких психов. Форменный сумасшедший дом .

Мне дали ужасно унылый номер, он тоску нагонял. Из окна ничего не было видно, кроме заднего фасада гостини­ цы. Но мне было все равно. Когда настроение скверное, не все ли равно, что там за окошком. Меня провел в номер коридорный — старый-престарый, лет под семьдесят. Он на меня нагонял тоску еще больше, чем этот номер. Бывают такие лысые, которые зачесывают волосы сбоку, чтобы прикрыть лысину. А я бы лучше ходил лысый, чем так причесываться. Вообще, что за работа для такого стари­ ка — носить чужие чемоданы и ждать чаевых? Наверно, он ни на что больше не годился, но все-таки это было ужасно .

Когда он ушел, я стал смотреть в окошко, не снимая пальто. Все равно делать было нечего. Вы даже не пред­ ставляете, что творилось в корпусе напротив. Там даже не потрудились опустить занавески. Я видел, как один тип, седой, приличный господин, в одних трусах вытворял такое, что вы не поверите, если я вам расскажу. Сначала он поставил чемодан на кровать. А потом вынул оттуда жен­ скую одежду и надел на себя. Настоящую женскую одеж­ ду — шелковые чулки, туфли на каблуках, бюстгальтер и такой пояс, на котором болтаются резинки. Потом надел узкое черное платье, вечернее платье, клянусь богом!

А потом стал ходить по комнате маленькими шажками, как женщины ходят, и курить сигарету и смотреться в зеркало .

Он был совсем один. Если только никого не было в ван­ ной — этого я не видел. А в окошке, прямо над ним, я ви­ дел, как мужчина и женщина брызгали друг друга водой изо рта. Может, и не водой, а коктейлем, я не видел, что у них в стаканах. Сначала он наберет полный рот и как фыркнет прямо на нее! А потом она на него, по очереди, черт их дери! Вы бы на них посмотрели! Хохочут до истери­ ки, как будто ничего смешнее не видали. Я не шучу, в гостинице было полно психов. Я, наверно, был един­ ственным нормальным среди них, а это не так уж много .

Чуть не послал телеграмму Стрэдлейтеру, чтоб он первым же поездом выезжал в Нью-Йорк. Он бы тут был королем, в этом отеле .

Плохо то, что на такую пошлятину смотришь не отрыва­ ясь, даже когда не хочешь. А эта девица, которой брызгали водой в физиономию, она даже была хорошенькая. Вот в чем мое несчастье. В душе я, наверно, страшный распут­ ник. Иногда я представляю себе ужасные г а д о с т и, и я мог бы даже сам их делать, если б представился случай .

Мне даже иногда кажется, что, может быть, это даже при­ ятно, хоть и гадко. Например, я даже понимаю, что, может быть, занятно, если вы оба пьяны, взять девчонку и с ней плевать друг дружке в физиономию водой или там коктей­ лем. Но, по правде говоря, мне это н и ч у т ь не нравится .

Если разобраться, так это просто пошлятина. По-моему, если тебе нравится девушка, так нечего с ней валять дура­ ка, а если она тебе нравится, так нравится и ее лицо, а тогда не станешь безобразничать и плевать в нее чем попало .

Плохо то, что иногда всякие глупости доставляют удоволь­ ствие. А сами девчонки тоже хороши — только мешают, когда стараешься не позволять себе никаких глупостей, чтобы не испортить что-то по-настоящему хорошее. Была у меня одна знакомая девчонка года два назад, она была еще хуже меня. Ох, и дрянь же! И все-таки нам иногда бывало занятно, хоть и гадко. Вообще я в этих сексуальных делах плохо разбираюсь. Никогда не знаешь, что к чему .

Я сам себе придумываю правила поведения и тут же их нарушаю. В прошлом году я поставил себе правило, что не буду возиться с девчонками, от которых меня мутит. И сам же нарушил это правило — в ту же неделю, даже в тот же вечер, по правде говоря. Целый вечер целовался с ужасной кривлякой — звали ее Анна Луиза Шерман. Нет, не пони­ маю я толком про всякий секс. Честное слово, не понимаю .

Я стоял у окна и придумывал, как бы позвонить Джейн .

Звякнуть ей по междугородному прямо в колледж, где она училась, вместо того чтобы звонить ее матери и спраши­ вать, когда она приедет? Конечно, не разрешается звонить студенткам поздно ночью, но я уже все придумал. Если подойдут к телефону, я скажу, что я ее дядя. Я скажу, что ее тетя только что разбилась насмерть в машине и я не­ медленно должен переговорить с Джейн. Наверно, ее 3* позвали бы. Не позвонил я только потому, что настроения не было. А когда настроения нет, все равно ничего не вый­ дет .

Потом я сел в кресло и выкурил две сигареты. Чувство­ вал я себя препаршиво, сознаюсь. И вдруг я придумал .

Я стал рыться в бумажнике — искать адрес, который мне дал один малый, он учился в Принстоне, я с ним познако­ мился летом на вечеринке. Наконец я нашел записку. Она порядком измялась в моем бумажнике, но разобрать было можно. Это был адрес одной особы, не то чтобы настоящей шлюхи, но, как говорил этот малый из Принстона, она иногда и не отказывала. Однажды он привел ее на танцы в Принстон, и его чуть за это не вытурили. Она танцевала в кабаре с раздеванием или что-то в этом роде. Словом, я взял трубку и позвонил ей. Звали ее Фей Кэвендиш, и жи­ ла она в отеле «Стэнфорд», на углу Шестьдесят шестой и Бродвея. Наверно, какая-нибудь трущоба .

Сначала я решил, что ее нет дома. Никто не отвечал .

Потом взяли трубку .

— Алло! — сказал я. Я говорил басом, чтобы она не заподозрила, сколько мне лет. Но вообще голос у меня довольно низкий .

— Алло! — сказал женский голос не очень-то при­ ветливо .

— Это мисс Фей Кэвендиш?

— Да, кто это? — спросила она. — Кто это звонит мне среди ночи, черт возьми!

Я немножко испугался .

— Да, я понимаю, что сейчас п о з д н о, — сказал я взрос­ лым голосом. — Надеюсь, вы меня простите, но мне просто необходимо было поговорить с вами! — И все это таким светским тоном, честное слово!

— Да кто же это? — спрашивает она .

— Вы меня не знаете, но я друг Эдди Бердселла. Он сказал, что, если окажусь в городе, мы с вами непременно должны встретиться и выпить коктейль вдвоем .

— Кто сказал? Чей вы друг? — Ну и тигрица, ей-богу!

Она просто о р а л а на меня по телефону .

— Эдмунда Бердселла, Эдди Б е р д с е л л а, — повторил я. Я не помню, как его звали — Эдмунд или Эдвард. Я его только раз видел на какой-то идиотской вечеринке .

— Не знаю я такого, Джек! И если, по-вашему, мне приятно вскакивать ночью.. .

— Эдди Бердселл, из Принстона... Помните? гово­ рил я .

Слышно было, как она повторяет фамилию .

— Бердселл... Бердселл... Из Принстонского колледжа?

— Да-да! — сказал я .

— А вы тоже оттуда?

— Примерно .

— Ага... А как Эдди? — сказала она. — Все-таки бе­ зобразие звонить в такое время!

— Он ничего. Просил передать вам привет .

— Ну спасибо, передайте и ему п р и в е т, — сказала она. — Он чудный мальчик. Что он сейчас делает? — Она уже становилась все любезнее и любезнее, черт ее дери .

— Ну, все то же, сами п о н и м а е т е, — сказал я. Каким чертом я мог знать, что он там делает? Я почти не был с ним знаком. Я даже не знал, учится ли он еще в Принстоне или нет. — С л у ш а й т е, — говорю я. — Может быть, мы с вами встретимся сейчас, выпьем коктейль?

— Да вы представляете себе, который час? — сказала она. — И разрешите спросить, как ваше имя? — Она вдруг заговорила с английским акцентом. — Голос у вас что-то очень молодой .

— Благодарю вас за комплимент! — говорю я самым светским тоном. — Меня зовут Холден Колфилд. — Надо было выдумать другую фамилию, но я сразу не сообразил .

— Видите ли, мистер Коффл, я не привыкла назначать свидания по ночам. Я ведь работаю .

— Завтра воскресенье, — говорю .

— Все равно мне надо хорошенько выспаться. Сами понимаете .

— А я думал, мы с вами выпьем хоть один коктейль!

И сейчас совсем не так поздно .

— Вы очень милы, п р а в о, — говорит она. — Откуда вы говорите? Где вы сейчас?

— Я? Я из автомата .

— Ах, т а к, — сказала она. Потом долго молчала. — Знаете, я очень рада буду с вами встретиться, мистер Коффл. По голосу вы очень милый человек. У вас удиви­ тельно симпатичный голос. Но сейчас все-таки слишком поздно .

— Я могу приехать к вам .

— Что ж, в другое время я сказала бы — чудно! Но моя соседка заболела. Она весь вечер лежала, не могла заснуть .

Она только что закрыла глаза, спит. Вы понимаете?

— Да, это плохо .

— Где вы остановились? Может быть, мы завтра встре­ тимся?

— Нет, завтра я не могу. Я только сегодня свободен .

Ну и дурак! Не надо было так говорить .

— Что ж, очень жаль!

— Передам от вас привет Эдди .

— Правда, передадите? Надеюсь, вам будет весело в Нью-Йорке. Чудный город .

— Это я знаю. Спасибо. Спокойной н о ч и, — сказал я и повесил трубку .

Дурак, сам все испортил. Надо было хоть условиться на завтра, угостить ее коктейлем, что ли .

Было еще довольно рано. Не знаю точно, который час, но в общем не так уж поздно. Больше всего я ненавижу ложиться спать, когда ничуть не устал. Я открыл чемодан, вынул чистую рубашку, пошел в ванную, вымылся и пере­ оделся. Пойду, думаю, посмотрю, что у них там творится в «Сиреневом зале». При гостинице был ночной клуб, назывался «Сиреневый зал» .

Пока я переодевался, я подумал, не позвонить ли всетаки моей сестренке Фиби. Ужасно хотелось с ней погово­ рить. Она-то все понимала. Но нельзя было рисковать звонить домой, все-таки она еще маленькая, и, наверно, уже спала, и не подошла бы к телефону. Конечно, можно было бы повесить трубку, если б подошли родители, но все равно ничего бы не вышло. Они узнали бы меня. Мама всегда догадывается. У нее интуиция. Но мне ужасно хоте­ лось поболтать с нашей Фиби .

Вы бы на нее посмотрели. Такой хорошенькой, умной девчонки вы, наверно, никогда не видели. Умница, честное слово. Понимаете, с тех пор как она поступила в школу, у нее одни отличные отметки — никогда плохих не бывало .

По правде говоря, я один в семье такой тупица. Старший мой брат, Д. Б., писатель, а мой братишка Алли, который умер, тот прямо был колдун. Я один такой тупой. А по­ смотрели бы вы на Фиби. У нее волосы почти такие же рыжие, как у Алли, летом они совсем коротенькие. Летом она их закладывает за уши. Ушки у нее маленькие, краси­ вые. А зимой ей отпускают волосы. Иногда мама их запле­ тает, иногда нет, и все равно красиво. Ей всего десять лет .

Она худая вроде меня, но очень складная. Худенькая, как раз для коньков. Один раз я смотрел в окно, как она перехо­ дила через улицу в парк, и подумал — как раз для коньков, тоненькая, легкая. Вам бы она понравилась. Понимаете, ей что-нибудь скажешь, и она сразу соображает, про что ты говоришь. Ее даже можно брать с собой куда угодно. На­ пример, поведешь ее на плохую картину — она сразу понимает, что картина плохая. А поведешь на хорошую — она сразу понимает, что картина хорошая. Мы с Д. Б. один раз повели ее на эту французскую картину — «Жена пека­ р я », — там играет Раймю. Она просто обалдела. Но люби­ мый ее фильм — «Тридцать девять ступеней», с Робертом Донатом. Она всю эту картину знает чуть не наизусть, мы вместе смотрели ее раз десять. Например, когда этот самый Донат прячется на шотландской ферме от полисменов, Фиби громко говорит в один голос с этим шотландцем: «Вы едите селедку?» Весь диалог знает наизусть. А когда этот профессор, который на самом деле немецкий шпион, поды­ мает мизинец, на котором не хватает сустава, и показы­ вает Роберту Донату, наша Фиби еще раньше, чем он, в тем­ ноте подымает свой мизинец и тычет прямо мне в лицо .

Она ничего. Вам бы она понравилась. Правда, она немнож­ ко слишком привязчива. Чересчур все переживает, не подетски. Это правда. А потом она все время пишет книжки .

Только она их никогда не дописывает. Там все про девочку по имени Гизела Уэзерфилд, только наша Фиби пишет «Кисела». Эта самая Кисела Уэзерфилд — девушка-сыщик. Она как будто сирота, но откуда-то появляется ее отец. А отец у нее «высокий привлекательный джентльмен лет двадцати». Обалдеть можно! Да, наша Фиби. Честное слово, она бы вам понравилась. Она была еще совсем крош­ ка, а уже умная. Когда она была совсем маленькая, мы с Алли водили ее в парк, особенно по воскресеньям. У Алли была парусная лодка, он любил ее пускать по воскресень­ ям, и мы всегда брали с собой нашу Фиби. А она наденет белые перчатки и идет между нами, как настоящая леди .

Когда мы с Алли про что-нибудь говорили, она всегда слушала. Иногда мы про нее забудем, все-таки она была совсем маленькая, но она непременно о себе напомнит. Все время вмешивалась.

Толкнет меня или Алли и спросит:

«А кто? Кто сказал — Бобби или она?» И мы ей ответим, кто сказал, она скажет: «А-а-а!» — и опять слушает, как большая. Алли от нее тоже балдел. Я хочу сказать, он ее тоже любил. Теперь ей уже десять, она не такая маленькая, но все равно от нее все балдеют — кто понимает, конечно .

Во всяком случае, мне очень хотелось поговорить с ней по телефону. Но я боялся, что подойдут родители и узнают, что я в Нью-Йорке и что меня вытурили из школы. Так что я только надел чистую рубашку, а когда переоделся, спустился в лифте в холл посмотреть, что там делается .

Но там почти никого не было, кроме каких-то сутенеристых типов и шлюховатых блондинок. Слышно было, как в «Сиреневом зале» играет оркестр, и я пошел туда. И хотя там было пусто, мне дали дрянной стол — где-то на за­ дворках. Надо было сунуть официанту доллар. В НьюЙорке за деньги все можно, это я знаю .

Оркестр был гнусный, Бадди Сингера. Ужасно гром­ кий — но не по-хорошему громкий, а безобразно громкий .

И в зале было совсем мало моих сверстников. По правде говоря, там их вовсе не было — все больше какие-то рас­ фуфыренные старикашки со своими дамами. И только за соседним столиком посетители были совсем другие. За соседним столиком сидели три девицы лет под тридцать .

Все три были довольно уродливые, и по их шляпкам сразу было видно, что они приезжие. Но одна, блондинка, была не так уж плоха. Что-то в ней было забавное, но, только я стал на нее поглядывать, подошел официант. Я заказал виски с содовой, но велел не разбавлять — говорил я нарочно быстро, а то, когда мнешься и мямлишь, можно подумать, что ты несовершеннолетний, и тогда тебе спиртного не дадут. И все равно он стал придираться .

— Простите, с э р, — г о в о р и т, — но нет ли у вас какогонибудь удостоверения, что вы совершеннолетний? Может быть, у вас при себе шоферские права?

Я посмотрел на него ледяным взглядом, как будто он меня смертельно оскорбил, и говорю:

— Разве я похож на несовершеннолетнего?

— Простите, сэр, но у нас есть распоряжение.. .

— Ладно, л а д н о, — говорю, а сам думаю: «Ну его к черту!» — Дайте мне кока-колы .

Он стал уходить, но я его позвал:

— Вы не можете подбавить капельку рома? — Я его попросил очень вежливо, ласково. — Как я могу сидеть в таком месте трезвый? Вы не можете подбавить хоть ка­ пельку рома?

— Простите, сэр, никак нельзя! — И ушел. Но он не виноват. Он может потерять работу, если подаст спиртное несовершеннолетнему. А я, к несчастью, несовершенно­ летний .

Опять я стал посматривать на этих ведьм за соседним столиком. Вернее, на блондинку. Те две были страшные, как смертный грех. Но я не глазел как дурак. Наоборот, я их окинул равнодушным взором. И что же, по-вашему они сделали? Стали хихикать, как идиотки! Наверно, реши­ ли, что я слишком молод, чтобы строить глазки. Мне стало ужасно досадно — жениться я хочу на них, что ли? Надо было бы обдать их презрением, но мне страшно хотелось танцевать. Иногда мне ужасно хочется потанцевать — и тут захотелось.

Я наклонился к ним и говорю:

— Девушки, не хотите ли потанцевать? — Вежливо спросил, очень светским тоном. А они, дуры, всполоши­ лись. И опять захихикали. Честное слово, форменные идиотки. — Пойдемте потанцуем! — говорю. — Давайте по очереди. Ну как? Потанцуем? — Ужасно мне хотелось танцевать .

В конце концов блондинка встала, видно, поняла, что я обращаюсь главным образом к ней. Мы вышли на пло­ щадку. А те две чучелы закатились как в истерике. С таки­ ми только с горя и свяжешься .

Но игра стоила свеч. Как эта блондинка танцевала!

Лучшей танцорки я в жизни не встречал. Знаете, иногда она — дура, а танцует, как бог. А бывает, что умная девчон­ ка либо сама норовит тебя вести, либо так плохо танцует, что только и остается сидеть с ней за столиком и напи­ ваться .

— Вы здорово танцуете! — говорю я блондинке. — Вам надо бы стать профессиональной танцоркой. Честное слово!

Я как-то раз танцевал с профессионалкой, но вы во сто раз лучше. Слыхали про Марко и Миранду?

— Что? — Она даже не слушала меня. Все время озиралась .

— Я спросил, вы слыхали про Марко и Миранду?

— Не знаю. Нет. Не слыхала .

— Они танцоры. Она танцовщица. Не очень хорошая .

То есть она делает что полагается, и все-таки это не очень здорово. Знаете, как почувствовать, что твоя дама здорово танцует?

— Чего это? — переспросила она. Она совершенно ме­ ня не слушала, внимания не обращала .

— Я говорю, знаете, как почувствовать, что дама здоро­ во танцует?

— Ага.. .

— Видите, я держу руку у вас на спине. Так вот, если забываешь, что у тебя под рукой и где у твоей дамы ноги, руки и все вообще, значит, она здорово танцует!

Она и не слыхала, что я говорю. Я решил замолчать. Мы просто танцевали — и все. Ох, как эта дура танцевала!

Бадди Сингер и его дрянной оркестр играли «Есть лишь одно на свете...» — и даже они не смогли испортить эту вещь. Чудесная песня. Танцевал я просто, без фокусов — ненавижу, когда вытворяют всякие фокусы во время тан­ ц е в, — но я ее совсем закружил, и она слушалась отлично .

Я-то по глупости думал, что ей тоже приятно танцевать, и вдруг она стала пороть какую-то чушь .

— Знаете, мы с подругами вчера вечером видели Пите­ ра Л о р р е, — говорит. — Киноактера. Живого! Он покупал газету. Такой хорошенький!

— Вам п о в е з л о, — г о в о р ю, — да, вам крупно повезло .

Вы это понимаете? — Настоящая идиотка. Но как танцует!

Я не удержался и поцеловал ее в макушку, эту дуру, прямо в пробор. А она обиделась!

— Это еще что такое?

— Ничего. Просто так. Вы здорово т а н ц у е т е, — сказал я. — У меня есть сестренка, она, чертенок, только в четвер­ том классе. Вы не хуже ее танцуете, а уж она танцует — чертям тошно!

— Пожалуйста, не выражайтесь!

Тоже мне леди! Королева, черт побери!

— Откуда вы приехали? — спрашиваю. Не отвечает .

Глазеет во все стороны — видно, ждет, что явится сам Питер Лорре .

— Откуда вы приехали? — повторяю .

— Чего?

— Откуда вы все приехали? Вы не отвечайте, если вам не хочется. Не утруждайтесь, прошу вас!

— Из Сиэттла, штат В а ш и н г т о н, — говорит, Снизошла, сделала мне одолжение!

— Вы отличная с о б е с е д н и ц а, — говорю. — Вам это из­ вестно?

— Чего это?

Я не стал повторять. Все равно до нее не доходит .

— Хотите станцевать джиттербаг, если будет быстрая музыка? Настоящий честный джиттербаг, без глупостей — не скакать, а просто потанцевать. Если сыграют быструю, все сядут, кроме старичков и толстячков, нам места хватит .

Ладно?

— Да мне все о д н о, — говорит. — Слушьте, а сколько вам лет?

Мне вдруг стало досадно .

— О черт, зачем все портить? — говорю. — Мне уже двенадцать. Я только дьявольски большого роста .

— Слушьте, я вас просила не чертыхаться. Ежели будете чертыхаться, я могу уйти к своим подругам, поняли?

Я стал извиняться как сумасшедший, оттого что ор­ кестр заиграл быстрый танец. Она пошла со мной танцевать джиттербаг — очень пристойно, легко. Здорово она танце­ вала, честное слово. Слушалась — чуть дотронешься .

А когда она крутилась, у нее так мило вертелся задик, просто прелесть. Здорово, ей-богу. Я чуть в нее не влю­ бился, пока мы танцевали. Беда мне с этими девчонками .

Иногда на нее и смотреть не хочется, видишь, что она дура дурой, но стоит ей сделать что-нибудь мило, я уже влюбля­ юсь. Ох эти девчонки, черт бы их подрал. С ума могут свести .

Меня не пригласили сесть к их столику — от невоспи­ танности, конечно, а я все-таки сел. Блондинку, с которой я танцевал, звали Бернис Крабс или Кребс. А тех, некраси­ вых, звали Марти и Лаверн. Я сказал, что меня зовут Джим Стил, нарочно сказал. Пробовал я завести с ними умный разговор, но это оказалось невозможным. Их и силком нельзя было бы заставить говорить. Одна глупее другой .

И все время озираются, как будто ждут, что сейчас в зал ввалится толпа кинозвезд. Они, наверно, подумали, что кинозвезды, когда приезжают в Нью-Йорк, все вечера торчат в «Сиреневом зале», а не в «Эль-Марокко» или в «Сторк-клубе». Еле-еле добился, где они работают в своем Сиэттле. Оказывается, все три работали в одном страховом обществе. Я спросил, нравится ли им их работа, но разве от этих дур можно было чего-нибудь добиться? Я думал, что эти две уродины, Марти и Л а в е р н, — сестры, но они ужасно обиделись, когда я спросил. Понятно, что каждая не хотела быть похожей на другую, это законно, но все-таки меня смех разбирал .

Я со всеми тремя перетанцевал по очереди. Одна уродина, Лаверн, не так уж плохо танцевала, но вторая, М а р т и, — убийственно. С ней танцевать — все равно что таскать по залу статую Свободы. Надо было что-то приду­ мать, чтоб не так скучно было таскать ее. И я ей сказал, что Гэри Купер, киноартист, идет вон там по залу .

— Где, где? — Она страшно заволновалась. — Где он?

— Эх, прозевали! Он только что вышел. Почему вы сразу не посмотрели, когда я сказал?

Она даже остановилась и стала смотреть через головы, не видно ли его .

— Да где же он? — говорит. Она чуть не плакала, вот что я наделал. Мне ужасно стало ее жалко — зачем я ее надул. Есть люди, которых нельзя обманывать, хоть они того и стоят .

А смешнее всего было, когда мы вернулись к столику .

Марти сказала, что Гэри Купер был здесь. Те две — Лаверн и Бернис — чуть не покончили с собой, когда услыхали .

Расстроились, спрашивают Марти, видела ли она его .

А Марти говорит — да, только мельком. Вот дурища!

Бар закрывался, и я им заказал по две порции спиртно­ го на брата, а себе две кока-колы. Весь их стол был за­ ставлен стаканами. Одна уродина, Лаверн, все дразнила меня, что я пью только кока-колу. Блестящий юмор. Она и Марти пили прохладительное — в декабре, черт меня возьми! Ничего они не понимали. А блондинка Бернис дула виски с содовой. Пила как лошадь. И все три то и дело озирались — искали киноартистов. Они даже друг с другом не разговаривали. Эта Марти еще говорила больше других .

И все время несла какую-то унылую пошлятину, например, уборную называла «одно местечко», а старого облезлого кларнетиста из оркестра называла «душкой», особенно когда он встал и пропищал что-то невнятное. А кларнет назвала «дудочкой». Ужасная пошлячка. А вторая уроди­ на, Лаверн, воображала, что она страшно остроумная. Все просила меня позвонить моему папе и спросить, свободен ли он сегодня вечером. Все спрашивала — не ушел ли мой папа на свидание. Ч е т ы р е раза спросила — удивитель­ но остроумно. А Бернис, блондинка, все молчала. Спро­ сишь ее о чем-нибудь, она только переспрашивает: «Чего это?» Просто на нервы действует .

И вдруг они все три допили и встали, говорят — пора спать. Говорят, им завтра рано вставать, они идут на пер­ вый сеанс в Радио-сити, в мюзик-холл. Я просил их поси­ деть немножко, но они не захотели. Пришлось попрощать­ ся. Я им сказал, что отыщу их в Сиэттле, если туда попаду .

Но вряд ли! То есть вряд ли я их стану искать .

За все вместе С сигаретами подали счет почти на три­ надцать долларов. По-моему, они могли хотя бы сказать, что сами заплатят за все, что они выпили до того, как я к ним подсел. Я бы, разумеется, не разрешил им платить, но предложить они могли бы. Впрочем, это ерунда. Уж очень они были глупы, да еще эти жалкие накрученные шляпки .

У меня настроение испортилось, когда я подумал, что они хотят рано вставать, чтобы попасть на первый сеанс в Радио-сити. Только представить себе, что такая вот особа в ужасающей шляпке приехала в Нью-Йорк бог знает откуда — из какого-нибудь Сиэттла — только для того, чтобы встать чуть свет и пойти смотреть дурацкую про­ грамму в Радио-сити, и от этого так скверно становится на душе, просто вынести невозможно. Я бы им всем троим заказал по с т о рюмок, только бы они мне этого не гово­ рили .

После них я сразу ушел из «Сиреневого зала». Все равно он закрывался и оркестр давно перестал играть. Вопервых, в таких местах скучно сидеть, если не с кем танцевать, а во-вторых, официант не подает ничего, кроме кока-колы. Нет такого кабака на свете, где можно долго высидеть, если нельзя заказать спиртного и напиться. Или если с тобой нет девчонки, от которой ты по-настоящему балдеешь .

Вдруг, выходя из холла, я опять вспомнил про Джейн Галлахер. Вспомнил — и уже не мог выкинуть ее из голо­ вы. Я уселся в какое-то поганое кресло в холле и стал думать, как она сидела со Стрэдлейтером в машине этого подлого Эда Бэнки, и, хотя я был совершенно уверен, что между ними ничего не было — я-то знаю Джейн на­ с к в о з ь, — все-таки я никак не мог выбросить ее из головы .

А я знал ее насквозь, честное слово! Понимаете, она не только умела играть в шашки, она любила всякий спорт, и, когда мы с ней познакомились, мы все лето каждое утро играли в теннис, а после обеда — в гольф. Я с ней очень близко сошелся. Не в физическом смысле, к о н е ч н о, — ничего подобного, а просто мы все время были вместе .

И вовсе не надо ухаживать за девчонкой, для того чтобы с ней подружиться .

А познакомился я с ней, потому что их доберман-пинчер всегда бегал в наш палисадник и там гадил, а мою мать это страшно раздражало. Она позвонила матери Джейн и под­ няла страшный хай. Моя мама умеет подымать хай из-за таких вещей. А потом случилось так, что через несколько дней я увидел Джейн около бассейна нашего клуба, она лежала на животе, и я с ней поздоровался. Я знал, что она живет рядом с нами, но я никогда с ней не разговаривал. Но сначала, когда я с ней поздоровался, она меня просто обда­ ла холодом. Я из кожи лез, доказывал ей, что мне-то в высшей степени наплевать, где ее собака гадит. Пусть хоть в гостиную бегает, мне все равно. В общем, после этого мы с Джейн очень подружились. Я в тот же день играл с ней в гольф. Как сейчас помню, она потеряла восемь мячей. Да, восемь! Я просто с ней замучился, пока научил ее хотя бы открывать глаза, когда бьешь по мячу. Но я ее здорово натренировал. Я очень хорошо играю в гольф. Если бы я сказал вам, во сколько кругов я кончаю игру, вы бы не поверили. Меня раз чуть не сняли для короткометражки, только я в последнюю минуту передумал. Я подумал, что если так ненавидеть кино, как я его ненавижу, так нечего выставляться напоказ и давать себя снимать для коротко­ метражки .

Смешная она была девчонка, эта Джейн. Я бы не сказал, что она была красавица. А мне она нравилась. Такая боль­ шеротая. Особенно когда она из-за чего-нибудь волновалась и начинала говорить, у нее рот так и ходил ходуном. Я про­ сто балдел. И она никогда его не закрывала как следует, всегда он был у нее приоткрыт, особенно когда она играла в гольф или читала книжки. Вечно она читала, и все хоро­ шие книжки. Особенно стихи. Кроме моих родных, я ей одной показывал рукавицу Алли, всю исписанную стихами .

Она не знала Алли, потому что только первое лето проводи­ ла в Мейне — до этого она ездила на мыс Код, но я ей много чего рассказывал про него. Ей было интересно, она любила про него слушать .

Моей маме она не очень нравилась. Дело в том, что маме казалось, будто Джейн и ее мать относятся к ней свысока, оттого что они не всегда с ней здоровались. Мама их часто встречала в поселке, потому что Джейн ездила со своей матерью на рынок в машине. Моей маме Джейн даже не казалась хорошенькой. А мне казалась. Мне нравилось, как она выглядит, и все .

Особенно я помню один день. Это был единственный раз, когда мы с Джейн поцеловались, да и то не по-настоя­ щему. Была суббота, и дождь лил как из ведра, а я сидел у них на веранде — у них была огромная застекленная веранда. Мы играли в шашки. Иногда я ее поддразнивал за то, что она не выводила дамки из последнего ряда. Но я ее не очень дразнил. Ее как-то дразнить не хотелось. Я-то ужасно люблю дразнить девчонок до слез, когда случай подвернется, но смешно вот что: когда мне девчонка всерь­ ез нравится, совершенно не хочется ее дразнить. Иногда я думаю, что ей хочется, чтобы ее подразнили, я даже на­ верняка знаю, что хочется, но если ты с ней давно знаком и никогда ее не дразнил, то как-то трудно начать ее изво­ дить. Так вот, я начал рассказывать про тот день, когда мы с Джейн поцеловались. Дождь лил как оголтелый, мы сидели у них на веранде, и вдруг этот пропойца, муж ее матери, вышел на веранду и спросил у Джейн, есть ли сигареты в доме. Я его мало знал, но он из тех, кто будет с тобой разговаривать, только если ему что-нибудь от тебя нужно. Отвратительный тип. А Джейн даже не ответила ему, когда он спросил, есть ли в доме сигареты. Он опять спросил, а она опять не ответила. Она даже глаз не подняла от доски. Потом он ушел в дом. А когда он ушел, я спросил Джейн, в чем дело. Она и мне не стала отвечать. Сделала вид, что обдумывает ход. И вдруг на доску капнула слеза .

Прямо на красное поле, черт, я как сейчас вижу. А Джейн только размазала слезу пальцем по красному полю, и все .

Не знаю почему, но я ужасно расстроился. Встал, подошел к ней и заставил ее потесниться, чтобы сесть с ней рядом, я чуть ли не на колени к ней уселся. И тут она расплакалась по-настоящему — и, прежде чем я мог сообразить, я уже целовал ее куда попало: в глаза, лоб, в нос, в брови, даже в уши. Только в губы не поцеловал, она как-то все время отводила губы. Во всяком случае, больше, чем в тот раз, мы никогда не целовались. Потом она встала, пошла в комнату и надела свой свитер, красный с белым, от которого я про­ сто обалдел, и мы пошли в какое-то дрянное кино .

По дороге я ее спросил, не пристает ли к ней этот мистер Кюдехи — этот самый пьяница. Хотя она была еще малень­ кая, но фигура у нее была чудесная, и вообще я бы за эту сволочь, этого Кюдехи, не поручился. Она сказала — нет .

Так я и не узнал, из-за чего она ревела .

Вы только не подумайте, что она была какая-нибудь ледышка, оттого что мы никогда не целовались и не обни­ мались. Вовсе нет. Например, мы с ней всегда держались за руки. Я понимаю, это не в счет, но с ней замечательно было держаться за руки. Когда с другими девчонками держишь­ ся за руки, у них рука как м е р т в а я, или они все время вертят рукой, будто боятся, что иначе тебе надоест .

А Джейн была совсем другая. Придем с ней в какое-нибудь кино и сразу возьмемся за руки и не разнимаем рук, пока картина не кончится. И даже не думаем ни о чем, не ше­ лохнемся. С Джейн я никогда не беспокоился, потеет у меня ладонь или нет. Просто с ней было хорошо. Удиви­ тельно хорошо .

И еще я вспомнил одну штуку. Один раз в кино Джейн сделала мне такое, что я просто обалдел. Шла кинохроника или еще что-то, и вдруг я почувствовал, что меня кто-то гладит по голове, оказалось — Джейн. Удивительно стран­ но все-таки. Ведь она была еще маленькая, а обычно женщины гладят кого-нибудь по голове, когда им уже лет тридцать, и гладят они своего мужа или ребенка. Я иногда глажу свою сестренку по голове — редко, конечно. А тут она, сама еще маленькая, и вдруг гладит тебя по голове .

И это у нее до того мило вышло, что я просто очумел .

Словом, про все про это я и думал — сидел в этом поганом кресле в холле и думал. Да. Джейн. Как вспомню, что она сидела с этим подлым Стрэдлейтером в этой черто­ вой машине, так схожу с ума. Знаю, она ему ничего такого не позволила, но все равно я с ума сходил. По правде гово­ ря, мне даже вспоминать об этом не хочется .

В холле уже почти никого не было. Даже все шлюховатые блондинки куда-то исчезли. Мне страшно хотелось убраться отсюда к чертям. Тоска ужасная. И я совсем не устал. Я пошел к себе в номер, надел пальто. Выглянул в окно посмотреть, что делают все эти психи, но света нигде не было. Я опять спустился в лифте, взял такси и велел везти себя к Эрни. Это такой ночной кабак в Гринич-Вилледж. Мой брат, Д. Б., ходил туда очень часто, пока не запродался в Голливуд. Он и меня несколько раз брал с собой. Сам Эрни — громадный негр, играет на рояле. Он ужасный сноб и не станет с тобой разговаривать, если ты не знаменитость и не важная шишка, но играет он здорово. Он так здорово играет, что иногда даже противно. Я не умею как следует объяснить, но это так. Я очень люблю слушать .

как он играет, но иногда мне хочется перевернуть его про­ клятый рояль вверх тормашками. Наверно, это оттого, что иногда по его игре слышно, что он задается и не станет с тобой разговаривать, если ты не какая-нибудь шишка .

Такси было старое и воняло так, будто кто-то стравил тут свой ужин. Вечно мне попадаются такие тошнотворные такси, когда я езжу ночью. А тут еще вокруг было так тихо, так пусто, что становилось еще тоскливее. На улице ни души, хоть была суббота. Иногда пройдет какая-нибудь пара, обнявшись, или хулиганистая компания с девицами, гогочут, как гиены, хоть, наверно, ничего смешного нет .

Нью-Йорк вообще страшный, когда ночью пусто и кто-то гогочет. На сто миль слышно. И так становится тоскливо и одиноко. Ужасно хотелось вернуться домой, потрепаться с сестренкой. Но потом я разговорился с водителем. Звали его Горвиц. Он был гораздо лучше того первого шофера, с которым я ехал. Я и подумал, может быть, хоть он знает про уток .

— Слушайте, Г о р в и ц, — г о в о р ю, — вы когда-нибудь проезжали мимо пруда в Центральном парке? Там, у Юж­ ного выхода?

— Что-что?

— Там пруд. Маленькое такое озерцо, где утки плава­ ют. Да вы, наверно, знаете .

— Ну, знаю, и что?

— Видели, там утки плавают? Весной и летом. Вы случайно не знаете, куда они деваются зимой?

— Кто девается?

— Да утки! Может, вы случайно знаете? Может, ктонибудь подъезжает на грузовике и увозит их или они сами улетают куда-нибудь на юг?

Тут Горвиц обернулся и посмотрел на меня. Он, как видно, был ужасно раздражительный, хотя в общем и ни­ чего .

— Почем я знаю, черт возьми! — г о в о р и т. — За каким чертом мне знать всякие глупости?

— Да вы не о б и ж а й т е с ь, — говорю. Видно было, что он ужасно обиделся .

— А кто обижается? Никто не обижается .

Я решил с ним больше не заговаривать, раз его это так раздражает. Но он сам начал.

Опять обернулся ко мне и говорит:

— Во всяком случае, рыбы никуда не деваются. Рыбы там и остаются. Сидят себе в пруду, и все .

— Так это большая р а з н и ц а, — г о в о р ю, — то рыбы, а я спрашиваю про уток .

— Где тут разница, где? Никакой разницы н е т, — говорит Горвиц. И по голосу слышно, что он с е р д и т с я. — Господи ты боже мой, да рыбам зимой еще хуже, чем уткам .

Вы думайте головой, господи боже!

Я помолчал, помолчал, потом говорю:

— Ну ладно. А рыбы что делают, когда весь пруд промерзнет насквозь и по нему даже на коньках катаются?

Тут он как обернется да как заорет на меня:

— То есть как это — что рыбы делают? Сидят себе там, и все!

— Не могут же они не чувствовать, что кругом лед. Они же это чувствуют .

— А кто сказал, что не чувствуют? Никто не говорил, что они не чувствуют! — крикнул Горвиц. Он так нервни­ чал, я даже боялся, как бы он не налетел на с т о л б. — Да они живут в самом льду, понятно? Они от природы такие, черт возьми! Вмерзают в лед на всю зиму, понятно?

— Да? А что же они едят? Если они вмерзают, они же не могут плавать, искать себе еду!

— Да как же вы не понимаете, господи! Их организм сам питается, понятно? Там во льду водоросли, всякая дрянь. У них поры открыты, они через поры всасывают пищу. Их природа такая, господи боже мой! Вам понятно или нет?

— У г у. — Я с ним не стал спорить. Боялся, что он разобьет к черту машину. Раздражительный такой, с ним и спорить н е и н т е р е с н о. — Может быть, заедем куда-нибудь, выпьем? — спрашиваю .

Но он даже не ответил. Наверно, думал про рыб .

Я опять спросил, не выпить ли нам. В общем, он был ниче­ го. Забавный такой старик .

— Некогда мне пить, братец мой! — г о в о р и т. — Кстати, сколько вам лет? Чего вы до сих пор спать не ложитесь?

— Не хочется .

Когда я вышел около «Эрни» и расплатился, старик Горвиц опять заговорил про рыб .

— С л у ш а й т е, — г о в о р и т, — если бы вы были рыбой, неужели мать-природа о вас не позаботилась бы? Что? Уж не воображаете ли вы, что все рыбы дохнут, когда начина­ ется зима?

— Нет, не дохнут, но.. .

— Ага! Значит, не дохнут! — крикнул Горвиц и умчал­ ся как сумасшедший. В жизни не видел таких раздражи­ тельных типов. Что ему ни скажешь, на все обижается .

Даже в такой поздний час у Эрни было полным-полно .

Больше всего пижонов из школ и колледжей. Все школы рано кончают перед рождеством, только мне не везет. В гар­ деробной номерков не хватало, так было тесно. Но стояла тишина — сам Эрни играл на рояле. Как в церкви, ей-богу, стоило ему сесть за рояль — сплошное благоговение, все на него молятся. А по-моему, ни на кого молиться не стоит .

Рядом со мной какие-то пары ждали столиков, и все толка­ лись, становились на цыпочки, лишь бы взглянуть на этого Эрни. У него над роялем висело огромное зеркало, и сам он был освещен прожектором, чтоб все видели его лицо, когда он играл. Рук видно не было — только его физиономия .

Здорово заверчено. Не знаю, какую вещь он играл, когда я вошел, но он изгадил всю музыку. Пускал эти дурацкие показные трели на высоких нотах, вообще кривлялся так, что у меня живот заболел. Но вы бы слышали, что вытворя­ ла толпа, когда он кончил. Вас бы, наверно, стошнило .

С ума посходили. Совершенно как те идиоты в кино, которые гогочут, как гиены, в самых несмешных местах. Кля­ нусь богом, если б я играл на рояле или на сцене и нравился этим болванам, я бы считал это личным оскорблением. На черта мне их аплодисменты? Они всегда не тому хлопают, чему надо. Если бы я был пианистом, я бы заперся в кладов­ ке и там играл. А когда Эрни кончил и все стали хлопать как одержимые, он повернулся на табурете и поклонился этаким деланным, смиренным поклоном. Притворился, что он, мол, не только замечательный пианист, но еще и скром­ ный до чертиков. Все это была сплошная липа — он такой сноб, каких свет не видал. Но мне все-таки было его немнож­ ко жаль. По-моему, он сам уже не разбирается, хорошо он играет или нет. Но он тут ни при чем. Виноваты эти болва­ ны, которые ему х л о п а ю т, — они кого угодно испортят, им только дай волю. А у меня от всего этого опять настроение стало ужасное, такое гнусное, что я чуть не взял пальто и не вернулся к себе в гостиницу, но было слишком рано, и мне очень не хотелось оставаться одному .

Наконец мне дали этот паршивый стол, у самой стенки, за каким-то столбом — ничего оттуда видно не было. Сто­ лик был крохотный, угловой, за него можно было сесть, только если за соседним столом все встанут и пропустят тебя — да разве эти гады встанут? Я заказал виски с содо­ вой, это мой любимый напиток после дайкири со льдом .

У Эрни всем подавали, хоть шестилетним, там было почти темно, а кроме того, никому дела не было, сколько тебе лет .

Даже на каких-нибудь наркоманов и то внимания не обра­ щали .

Вокруг были одни подонки. Честное слово, не вру .

У другого маленького столика, слева, чуть ли не на мне сидел ужасно некрасивый тип с ужасно некрасивой деви­ цей. Наверно, мои ровесники — может быть чуть постарше .

Смешно было на них смотреть. Они старались пить свою порцию как можно медленнее. Я слушал, о чем они гово­ р я т, — все равно делать было нечего. Он рассказывал ей о каком-то футбольном матче, который он видел в этот день .

Подробно, каждую минуту игры, честное слово. Такого скучного разговора я никогда не слыхал. И видно было, что его девицу ничуть не интересовал этот матч, но она была ужасно некрасивая, даже хуже его, так что ей ничего не оставалось, как слушать. Некрасивым девушкам очень плохо приходится. Мне их иногда до того жалко, что я даже смотреть на них не могу, особенно когда они сидят с какимнибудь шизиком, который рассказывает им про свой идиот­ ский футбол. А справа от меня разговор был еще хуже .

Справа сидел такой йельский франт в сером фланелевом костюме и в очень стильной жилетке. Все эти хлюпики из аристократических землячеств похожи друг на дружку .

Отец хочет отдать меня в Йель или в Принстон, но, кля­ нусь, меня в эти аристократические колледжи никакими силами не заманишь, лучше умереть, честное слово. Так вот, с этим аристократишкой была изумительно красивая девушка. Просто красавица. Но вы бы послушали, о чем они разговаривали. Во-первых, оба слегка подвыпили. Он ее тискал под столом, а сам в это время рассказывал про какого-то типа из их общежития, который съел целую склянку аспирина и чуть не покончил с собой. Девушка все время говорила: «Ах, какой ужас... Не надо, милый... Ну, прошу тебя... Только не здесь». Вы только представьте себе — тискать девушку и при этом рассказывать ей про какого-то типа, который собирался покончить с собой!

Смех, да и только .

Я уже весь зад себе отсидел, скука была страшная .

И делать нечего, только пить и курить. Правда, я велел официанту спросить самого Эрни, не выпьет ли он со мной .

Я ему велел сказать, что я брат Д. Б. Но тот, по-моему, даже не передал ничего. Разве эти скоты когда-нибудь переда­ дут?

И вдруг меня окликнула одна особа:

— Холден Колфилд! — Звали ее Лилиан Симмонс. Мой брат, Д. Б., за ней когда-то приударял. Грудь у нее была необъятная .

— П р и в е т, — говорю. Я, конечно, пытался встать, но это было ужасно трудно в такой тесноте. С ней пришел морской офицер, он стоял, как будто ему в зад всадили кочергу .

— Как я рада тебя видеть! — говорит Лилиан Симмонс .

Врет, к о н е ч н о. — А как поживает твой старший брат? — Это-то ей и надо было знать .

— Хорошо. Он в Голливуде .

— В Голливуде! Какая прелесть! Что же он там делает?

— Не знаю. П и ш е т, — говорю. Мне не хотелось распро­ страняться. Видно было, что она считает огромной удачей, что он в Голливуде. Все так считают, особенно те, кто ни­ когда не читал его рассказов. А меня это бесит .

— Как увлекательно! — говорит Лилиан и знакомит меня со своим моряком. Звали его капитан Блоп или что-то в этом роде. Он из тех, кто думает, что его будут считать бабой, если он не сломает вам все сорок пальцев, когда жмет руку. Фу, до чего я это ненавижу! — Ты тут один, малыш? — спрашивает Лилиан. Она загораживала весь проход, и видно было, что ей нравится никого не про­ пускать. Официант стоял и ждал, когда же она отойдет, а она и не замечала его. Удивительно глупо. Сразу было видно, что официанту она ужасно не нравилась; наверно, и моряку она не нравилась, хоть он и привел ее сюда. И мне она не нравилась. Никому она не нравилась. Даже стало немножко жаль ее .

— Разве у тебя нет девушки, малыш? — спрашивает .

Я уже встал, а она даже не потрудилась сказать, чтоб я сел. Такие могут часами продержать тебя на н о г а х. — Правда, он хорошенький? — спросила она м о р я к а. — Холден, ты с каждым днем хорошеешь!

Тут моряк сказал ей, чтобы она проходила. Он сказал, что она загородила весь проход .

— Пойдем сядем с нами, Х о л д е н, — говорит о н а. — Возьми свой стакан .

— Да я уже собираюсь у х о д и т ь, — говорю я. — У меня свидание .

Видно было, что она ко мне подлизывается, чтобы я потом рассказал про нее Д. Б .

— Ах ты, чертенок! Ну, молодец! Когда увидишь своего старшего брата, скажи, что я его ненавижу!

И она ушла. Мы с моряком сказали, что очень рады были познакомиться. Мне всегда смешно. Вечно я говорю «очень приятно с вами познакомиться», когда мне ничуть не приятно. Но если хочешь жить с людьми, приходится говорить всякое .

Мне ничего не оставалось делать, как только уйти — я ей сказал, что у меня свидание. Даже нельзя было остать­ ся послушать, как Эрни играет что-то более или менее пристойное. Но не сидеть же мне с этой Лилиан Симмонс и с ее моряком — скука смертная! Я и ушел. Но я ужасно злился, когда брал пальто. Вечно люди тебе все портят .

Я пошел пешком до самого отеля. Сорок один квартал не шутка! И не потому я пошел пешком, что мне хотелось погулять, а просто потому, что ужасно не хотелось опять садиться в такси. Иногда надоедает ездить в такси, даже подыматься на лифте и то надоедает. Вдруг хочется идти пешком, хоть и далеко или высоко. Когда я был маленький, я часто подымался пешком до самой нашей квартиры. На двенадцатый этаж .

Непохоже было, что недавно шел снег. На тротуарах его совсем не было. Но холод стоял жуткий, и я вытащил свою охотничью шапку из кармана и надел ее — мне было без­ различно, какой у меня вид. Я даже наушники опустил. Эх, знал бы я, кто стащил мои перчатки в Нэнси! У меня здоро­ во мерзли руки. Впрочем даже если б я знал, я бы все равно ничего не сделал. Я по природе трус. Стараюсь не показы­ вать, но я трус.

Например, если бы я узнал в Пэнси, кто украл мои перчатки, я бы, наверно, пошел к этому жулику и сказал: «Ну-ка, отдай мои перчатки!» А жулик, который их стащил, наверно, сказал бы самым невинным голосом:

«Какие перчатки?» Тогда я, наверно, открыл бы его шкаф и нашел там где-нибудь свои перчатки. Они, наверно, были бы спрятаны в его поганых галошах. Я бы их вынул и пока­ зал этому типу и сказал: «Может быть, это т в о и перчат­ ки?» А этот жулик, наверно, притворился бы этаким невин­ ным младенцем и сказал: «В жизни не видел этих перчаток .

Если они твои, бери их, пожалуйста, на черта они мне?»

А я, наверно, стоял бы перед ним минут пять. И перчат­ ки держал бы в руках, а сам чувствовал бы — надо ему дать по морде, разбить ему морду, и все. А храбрости у меня не хватило бы. Я бы стоял и делал злое лицо. Может быть, я сказал бы ему что-нибудь ужасно обидное — это вместо того, чтобы разбить ему морду.

Но, возможно, что, если б я ему сказал что-нибудь обидное, он бы встал, подошел ко мне и сказал: «Слушай, Колфилд, ты, кажется, назвал меня жуликом?» И, вместо того чтобы сказать: «Да, назвал, грязная ты скотина, мерзавец!», я бы, наверно, сказал:

«Я знаю только, что эти чертовы перчатки оказались в тво­ их галошах!» И тут он сразу понял бы, что я его бить не стану, и, наверно, сказал бы: «Слушай, давай начистоту: ты меня обзываешь вором, да?» И я ему, наверно, ответил бы:

«Никто никого вором не обзывал. Знаю только, что мои перчатки оказались в твоих поганых галошах». И так до бесконечности .

В конце концов я, наверно, вышел бы из его комнаты и даже не дал бы ему по морде. А потом я, наверно, пошел бы в уборную, выкурил бы тайком сигарету и делал бы перед зеркалом свирепое лицо. В общем, я про это думал всю дорогу, пока шел в гостиницу. Неприятно быть трусом .

Возможно, что я не совсем трус. Сам не знаю. Может быть, я отчасти трус, а отчасти мне наплевать, пропали мои перчатки или нет. Это мой большой недостаток — мне плевать, когда у меня что-нибудь пропадает. Мама просто из себя выходила, когда я был маленький. Другие могут целыми днями искать, если у них что-то пропало. А у меня никогда не было такой вещи, которую я бы пожалел, если б она пропала. Может быть, я поэтому и трусоват. Впрочем, нельзя быть трусом. Если ты должен кому-то дать в морду и тебе этого хочется, надо бить. Но я не могу. Мне легче было бы выкинуть человека из окошка или отрубить ему голову топором, чем ударить по лицу. Ненавижу кулачную расправу. Лучше уж пусть меня бьют — хотя мне это вовсе не по вкусу, сами п о н и м а е т е, — но я ужасно боюсь бить человека по лицу, лица его боюсь. Не могу смотреть ему в лицо, вот беда. Если б хоть нам обоим завязать глаза, было бы не так противно. Странная трусость, если подумать, но все же это трусость. Я себя не обманываю .

И чем больше я думал о перчатках и о трусости, тем сильнее у меня портилось настроение, и я решил по дороге зайти куда-нибудь выпить. У Эрни я выпил всего три рюм­ ки, да и то третью не допил. Одно могу сказать — пить я умею. Могу хоть всю ночь пить, и ничего не будет за­ метно, особенно если я в настроении. В Хуттонской школе мы с одним приятелем, с Раймондом Голдфарбом, купили пинту виски и выпили ее в капелле в субботу вечером, там нас никто не видел. Он был пьян в стельку, а по мне ничего не было заметно, я только держался очень независимо и беспечно. Меня стошнило, когда я ложился спать, но это я нарочно — мог бы и удержаться .

Словом, по дороге в гостиницу я совсем собрался зайти в какой-то захудалый бар, но оттуда вывалились двое со­ вершенно пьяных и стали спрашивать, где метро. Один из них, настоящий испанец с виду, все время дышал мне в лицо вонючим перегаром, пока я объяснял, как им прой­ ти. Я даже не зашел в этот гнусный бар. просто вернулся к себе в гостиницу .

В холле — ни души, только застоялый запах пятидеся­ ти миллионов сигарных окурков. Вонища. Спать мне не хотелось, но чувствовал я себя прескверно. Настроение убийственное. Жить не хотелось .

И тут я влип в ужасную историю .

Не успел я войти в лифт, как лифтер сказал:

— Желаете развлечься, молодой человек? А может, вам уже поздно?

— Вы о чем? — спрашиваю. Я совершенно не понял, куда он клонит .

— Желаете девочку на ночь?

— Я? — говорю. Это было ужасно глупо, но неловко, когда тебя прямо так и спрашивают .

— Сколько вам лет, шеф? — говорит он вдруг .

— А что? — г о в о р ю. — Мне двадцать два .

— Ага. Ну так как же? Желаете? Пять долларов на время, пятнадцать за н о ч ь. — Он взглянул на ч а с ы. — До двенадцати дня. Пять на время, пятнадцать за ночь .

— Л а д н о, — говорю. Принципиально я против таких вещей, но меня до того тоска заела, что я даже не подумал .

В том-то и беда: когда тебе скверно, ты даже думать не можешь .

— Что ладно? На время или на всю ночь?

— На в р е м я, — говорю .

— Идет. А в каком вы номере?

Я посмотрел на красный номерок на ключе .

— Двенадцать двадцать д в а, — говорю. Я уже жалел, что затеял все это, но отказываться было поздно .

— Ладно, пришлю ее минут через п я т н а д ц а т ь. — Он открыл дверь лифта, и я вышел .

— Эй, погодите, а она хорошенькая? — с п р а ш и в а ю. — Мне старухи не надо .

— Какая там старуха! Не беспокойтесь, шеф!

— А кому платить?

— Е й, — г о в о р и т. — Пустите-ка, шеф! — и он захлоп­ нул дверь прямо перед моим носом .

Я вошел в номер, примочил волосы, но я ношу ежик, его трудно как следует пригладить. Потом я попробовал, пах­ нет ли у меня изо рта от всех этих сигарет и от виски с содовой, которое я выпил у Эрни. Это просто: надо приста­ вить ладонь ко рту и дыхнуть вверх, к носу. Пахло не очень, но я все-таки почистил зубы. Потом надел чистую рубашку .

Я не знал, надо ли переодеваться ради проститутки, но так хоть дело нашлось, а то я что-то нервничал. Правда, я уже был немного возбужден и все такое, но все же нервничал .

Если уж хотите знать правду, так я девственник. Честное слово. Сколько раз представлялся случай потерять не­ винность, но так ничего и не вышло. Вечно что-нибудь мешает. Например, если ты у девчонки дома, так родители приходят не вовремя, вернее, боишься, что они придут .

А если сидишь с девушкой в чьей-нибудь машине на заднем сиденье, так впереди обязательно сидит другая девчонка, все время оборачивается и смотрит, что у нас делается .

Словом, всегда что-нибудь мешает. Все-таки раза два это чуть-чуть не случилось. Особенно один раз, это я помню. Но что-то помешало, только я уже забыл, что именно. Главное, что как только дойдет до этого, так девчонка, если она не проститутка или вроде того, обязательно скажет: «Не надо, перестань». И вся беда в том, что я ее слушаюсь. Другие не слушаются. А я не могу. Я слушаюсь. Никогда не зна­ ешь — ей и вправду не хочется, или она просто боится, или она нарочно говорит «перестань», чтобы ты был виноват, если что случится, а не она. Словом, я сразу слушаюсь .

Главное, мне их всегда жалко. Понимаете, девчонки такие дуры, просто беда. Их как начнешь целовать и все такое, они сразу теряют голову. Вы поглядите на девчонку, когда она как следует р а с п а л и т с я, — дура дурой! Я и сам не з н а ю, — они говорят «не надо», а я их слушаюсь. Потом жалеешь, когда проводишь ее домой, но все равно я всегда слушаюсь .

А тут, пока я менял рубашку, я подумал, что наконец представился случай. Подумал, раз она проститутка, так, может быть, я у нее хоть чему-нибудь научусь — а вдруг мне когда-нибудь придется жениться? Меня это иногда беспокоит. В Хуттонской школе я как-то прочитал одну книжку про одного ужасно утонченного, изящного и рас­ путного типа. Его звали мосье Бланшар, как сейчас помню .

Книжка гадостная, но этот самый Бланшар ничего. У него был здоровенный замок на Ривьере, в Европе, и в свободное время он главным образом лупил палкой каких-то баб .

Вообще он был храбрый и все такое, но женщин он изби­ вал до потери сознания. В одном месте он говорит, что тело женщины — скрипка и что надо быть прекрасным музы­ кантом, чтобы заставить его звучать. В общем, дрянная книжица — это я сам з н а ю, — но эта скрипка никак у меня не выходила из головы. Вот почему мне хотелось немножко подучиться, на случай если я женюсь. Колфилд и его вол­ шебная скрипка, черт возьми! В общем, пошлятина, а может быть, и не совсем. Мне бы хотелось быть опытным во всяких таких делах. А то, по правде говоря, когда я с дев­ чонкой, я и не знаю как следует, что с ней делать. Напри­ мер, та девчонка, про которую я рассказывал, что мы с ней чуть не спутались, так я битый час возился, пока стащил с нее этот проклятый лифчик. А когда наконец стащил, она мне готова была плюнуть в глаза .

Ну так вот, я ходил по комнате и ждал, пока эта прости­ тутка придет. Я все думал — хоть бы она была хорошень­ кая. Впрочем, мне было все равно. Лишь бы это поскорее кончилось. Наконец кто-то постучал, и я пошел открывать, но чемодан стоял на самой дороге, и я об него споткнулся и грохнулся так, что чуть не сломал ногу. Всегда я выбираю самое подходящее время чтоб споткнуться обо чтонибудь Я открыл двери — и за ними стояла эта проститутка .

Она была в спортивном пальто, без шляпы. Волосы у нее были светлые, но, видно, она их подкрашивала. И вовсе не старая .

— Здравствуйте! — говорю самым светским тоном, будь я неладен .

— Это про вас говорил Морис? — спрашивает. Вид у нее был не очень-то приветливый .

— Это лифтер?

— Л и ф т е р, — говорит .

— Да, про меня. Заходите, пожалуйста! — говорю .

Я разговаривал все непринужденней, ей-богу! Чем дальше, тем непринужденней .

Она вошла, сразу сняла пальто и швырнула его на кровать. На ней было зеленое платье. Потом она села как-то бочком в кресло у письменного стола и стала качать ногой вверх и вниз. Положила ногу на ногу и качает одной ногой то вверх, то вниз. Нервничает, даже не похоже на прости­ тутку. Наверно, оттого, что она была совсем девчонка, ейбогу. Чуть ли не моложе меня. Я сел в большое кресло рядом с ней и предложил ей сигарету .

— Не к у р ю, — говорит. Голос у нее был тонкий-претонкий. И говорит еле слышно. Даже не сказала спаси­ бо, когда я предложил сигарету. Видно, ее этому не учили .

— Разрешите п р е д с т а в и т ь с я, — г о в о р ю. — Меня зовут Джим Стил .

— Часы у вас есть? — говорит. Плевать ей было, как меня з о в у т. — С л у ш а й т е, — г о в о р и т, — а сколько вам лет?

— Мне? Двадцать два .

— Будет врать-то!

Странно, что она так сказала. Как настоящая школьни­ ца. Можно было подумать, что проститутка скажет: «Да как же, черта лысого!» или «Брось заливать!», а не по-дет­ ски: «Будет врать-то!»

— А вам сколько? — спрашиваю .

— Сколько надо! — говорит. Даже острит, подумай­ те! — Часы у вас есть? — спрашивает, потом вдруг встает и снимает платье через голову .

Мне стало ужасно не по себе, когда она сняла платье .

Так неожиданно, честное слово. Знаю, если при тебе вдруг снимают платье через голову, так ты должен что-то испы­ тывать, какое-то возбуждение или вроде того, но я ничего не испытывал. Наоборот — я только смутился и ничего не почувствовал .

— Часы у вас есть?

— Нет, н е т, — говорю. Ох, как мне было неловко! — Как вас зовут? — спрашиваю. На ней была только одна розовая рубашонка. Ужасно неловко. Честное слово, не­ ловко .

— С а н н и, — г о в о р и т. — Ну, давай-ка .

— А разве вам не хочется сначала поговорить? — спросил я. Ребячество, конечно, но мне было ужасно н е л о в к о. — Разве вы так спешите?

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего .

— О чем тут разговаривать? — спрашивает .

— Не знаю. Просто так. Я думал — может быть, вам хочется поболтать .

Она опять села в кресло у стола. Но ей это не понрави­ лось. Она опять стала качать ногой — очень нервная дев­ чонка!

— Может быть, хотите сигарету? — спрашиваю. За­ был, что она не курит .

— Я не курю. Слушайте, если у вас есть о чем гово­ рить — говорите. Мне некогда .

Но я совершенно не знал, о чем с ней говорить. Хотел было спросить, как она стала проституткой, но побоялся .

Все равно она бы мне не сказала .

— Вы сами не из Нью-Йорка! — говорю. Больше я ни­ чего не мог придумать .

— Нет, из Г о л л и в у д а, — говорит. Потом встала и по­ дошла к кровати, где лежало ее п л а т ь е. — Плечики у вас есть? А то как бы платье не измялось. Оно только что из чистки .

— Конечно, есть! — говорю .

Я ужасно обрадовался, что нашлось какое-то дело. Взял ее платье, повесил его в шкаф на плечики. Странное дело, но мне стало как-то грустно, когда я его вешал. Я себе представил, как она заходит в магазин и покупает платье и никто не подозревает, что она проститутка. Приказчик, наверно, подумал, что она просто обыкновенная девочка, и все. Ужасно мне стало грустно, сам не знаю почему .

Потом я опять сел, старался завести разговор. Но разве с такой собеседницей поговоришь?

— Вы каждый вечер работаете? — спрашиваю и сразу понял, что вопрос ужасный .

— А г а, — говорит. Она уже ходила по комнате. Взяла меню со стола, прочла его .

— А днем вы что делаете?

Она пожала плечами. А плечи худые-худые .

— Сплю. Хожу в к и н о. — Она положила меню и по­ смотрела на м е н я. — Слушай, чего ж это мы? У меня времени нет.. .

— Знаете что? — г о в о р ю. — Я себя неважно чувствую .

День был трудный. Честное благородное слово. Я вам заплачу и все такое, но вы на меня не обидитесь, если ниче­ го не будет? Не обидитесь?

Плохо было то, что мне ни черта не хотелось. По правде говоря, на меня тоска напала, а не какое-нибудь возбужде­ ние. Она нагоняла на меня жуткую тоску. А тут еще ее зеленое платье висит в шкафу. Да и вообще, как можно этим заниматься с человеком, который полдня сидит в ка­ ком-нибудь идиотском кино? Не мог я, и все, честное слово .

Она подошла ко мне и так странно посмотрела, будто не верила .

— А в чем дело? — спрашивает .

— Да ни в ч е м, — говорю. Тут я и сам стал нервни­ ч а т ь. — Но я совсем недавно перенес операцию .

— Ну? А что тебе резали?

— Это самое — ну, клавикорду!

— Да? А где же это такое?

— Клавикорда? — г о в о р ю. — Знаете, она фактически внутри, в спинномозговом канале. Очень, знаете, глубоко, в самом спинном мозгу .

— Да? — г о в о р и т. — Это скверно! — И вдруг плюхну­ лась ко мне на к о л е н и. — А ты хорошенький!

Я ужасно нервничал. Врал вовсю .

— И еще не совсем п о п р а в и л с я, — говорю .

— Ты похож на одного артиста в кино. Знаешь? Ну, как его? Да ты знаешь. Как же его зовут?

— Не з н а ю, — говорю. А она никак не слезает с моих коленей .

— Да нет, знаешь! Он был в картине с Мельвином Дугласом. Ну, тот, который играл его младшего брата. Тот, что упал с лодки. Вспомнил?

— Нет, не вспомнил. Я вообще почти не хожу в кино .

Тут она вдруг стала баловаться. Грубо так, понимаете .

— Перестаньте, п о ж а л у й с т а, — г о в о р ю. — Я не в на­ строении. Я же вам сказал — я только что перенес опера­ цию .

Она с моих колен не встала, но вдруг покосилась на меня — а глаза злющие-презлющие .

— Слушай-ка, — г о в о р и т, — я уже спала, а этот чертов Морис меня разбудил. Что я, по-твоему.. .

— Да я же сказал, что заплачу вам. Честное слово, заплачу. У меня денег уйма. Но я только что перенес серь­ езную операцию, я еще не поправился .

— Так какого же черта ты сказал этому дураку Морису, что тебе нужно девочку? Раз тебе оперировали эту твою, как ее там... Зачем ты сказал?

— Я думал, что буду чувствовать себя много лучше. Но я слишком преждевременно понадеялся. Серьезно говорю .

Не обижайтесь. Вы на минутку встаньте, я только возьму бумажник. Встаньте на минуту!

Злая она была как черт, но все-таки встала с моих колен, так что я смог подойти к шкафу и достать бумажник .

Я вынул пять долларов и подал ей .

— Большое с п а с и б о, — г о в о р ю. — Огромное спасибо .

— Тут пять. А цена — десять .

Видно было, она что-то задумала. Недаром я боялся, я был уверен, что так и будет .

— Морис сказал: п я т ь, — г о в о р ю. — Он сказал: до утра пятнадцать, а на время пять .

— Нет, десять .

— Он сказал — пять. Простите, честное слово, но боль­ ше я не могу .

Она пожала плечами, как раньше, очень презрительно .

— Будьте так добры, дайте мне платье. Если только вам нетрудно, конечно!

Жуткая девчонка. Говорит таким тонким голоском, и все равно с ней жутковато. Если бы она была толстая старая проститутка, вся намазанная, было бы не так жутко .

Достал я ее платье. Она его надела, потом взяла паль­ тишко с кровати .

— Ну, пока, дурачок! — говорит .

— Пока! — говорю. Я не стал ее благодарить. И хоро­ шо, что не стал .

Она ушла, а я сел в кресло и выкурил две сигареты подряд. За окном уже светало. Господи, до чего мне было плохо. Такая тощища, вы себе представить не можете .

И я стал разговаривать вслух с Алли. Я с ним часто разго­ вариваю, когда меня тоска берет. Я ему говорю — пускай возьмет свой велосипед и ждет меня около дома Бобби Феллона. Бобби Феллон жил рядом с нами в Мейне — еще тогда, давно. И случилось вот что: мы с Бобби решили ехать к озеру Седебиго на велосипедах. Собирались взять с собой завтрак, и все, что надо, и наши мелкокалиберные ружья — мы были совсем мальчишки, думали, из мелкокалиберных можно настрелять дичи. В общем, Алли услыхал, как мы договорились, и стал проситься с нами, а я его не взял, сказал, что он еще маленький. А теперь, когда меня берет тоска, я ему говорю: «Ладно, бери велосипед и жди меня около Бобби Феллона. Только не копайся!»

И не то чтоб я его никогда не брал с собой. Нет, брал. Но в тот день не взял. А он ничуть не обиделся — он никогда не о б и ж а л с я, — но я всегда про это вспоминаю, особенно когда становится очень уж тоскливо .

Наконец я все-таки разделся и лег. Лег и подумал:

помолиться, что ли? Но ничего не вышло. Не могу я молить­ ся, даже когда мне хочется. Во-первых, я отчасти атеист .

Христос мне, в общем, нравится, но вся остальная муть в Библии — не особенно. Взять, например, апостолов. Меня они, по правде говоря, раздражают до чертиков. Конечно, когда Христос умер, они вели себя ничего, но, пока он жил, ему от них было пользы, как от дыры в башке. Все время они его подводили. Мне в Библии меньше всего нравятся эти апостолы. Сказать по правде, после Христа я больше всего люблю в Библии этого чудачка, который жил в пеще­ ре и все время царапал себя камнями и так далее. Я его, ду­ рака несчастного, люблю в десять раз больше, чем всех этих апостолов. Когда я был в Хуттонской школе, я вечно спорил с одним типом на нашем этаже, с Артуром Чайлдсом. Этот Чайлдс был квакер и вечно читал Библию. Он был славный малый, я его любил, но мы с ним расходились во мнениях насчет Библии, особенно насчет апостолов. Он меня уверял, что, если я не люблю апостолов, значит, я и Христа не люблю. Он говорит, раз Христос сам выбрал себе апостолов, значит, надо их любить. А я говорил — знаю, да, он их выбрал, но выбрал-то он их случайно. Я говорил, что Хри­ сту некогда было в них разбираться и я вовсе Христа не виню. Разве он виноват, что ему было некогда? Помню, я спросил Чайлдса, как он думает: Иуда, который предал Христа, попал он в ад, когда покончил с собой, или нет?

Чайлдс говорит — конечно, попал. И тут я с ним никак не мог согласиться. Я говорю: готов поставить тысячу долла­ ров, что никогда Христос не отправил бы этого несчастного Иуду в ад! Я бы и сейчас прозакладывал тысячу долларов, если бы они у меня были. Апостолы, те, наверно, отправили бы Иуду в ад — и не задумались бы! А вот Христос — нет, головой ручаюсь. Этот Чайлдс говорил, что я так думаю потому, что не хожу в церковь. Что правда, то правда. Не хожу. Во-первых, мои родители — разной веры, и все дети у нас в семье — атеисты. Честно говоря, я священников просто терпеть не могу. В школах, где я учился, все свя­ щенники как только начнут проповедовать, у них голоса становятся масляные, противные. Ох, ненавижу! Не пони­ маю, какого черта они не могут разговаривать нормальны­ ми голосами. До того кривляются, слушать невозможно .

Словом, когда я лег, мне никакие молитвы на ум не шли .

Только начну припоминать молитву — тут же слышу голос этой Санни, как она меня обзывает дурачком. В конце концов я сел на постель и выкурил еще сигарету. Наверно, я выкурил не меньше двух пачек после отъезда из Пэнси .

И вдруг, только я лег и закурил, кто-то постучался .

Я надеялся, что стучат не ко мне, но я отлично понимал, что это именно ко мне. Не знаю почему, но я сразу понял, кто это. Я очень чуткий .

— Кто там? — спрашиваю. Я здорово перепугался .

В этих делах я трусоват .

Опять постучали. Только еще громче .

Наконец я встал в одной пижаме и открыл двери. Даже не пришлось включать свет — уже было утро. В дверях стояли эта Санни и Морис, прыщеватый лифтер .

— Что такое? — с п р а ш и в а ю, — Что вам надо? — голос у меня ужасно дрожал .

— П у с т я к, — говорит этот М о р и с. — Всего пять долла­ р о в, — Он говорил за обоих, а девчонка только стояла разинув рот, и все .

— Я ей уже з а п л а т и л, — г о в о р ю. — Я ей дал пять долларов. Спросите у н е е. — Ох, как у меня дрожал голос .

— Надо десять, шеф. Я вам говорил. Десять на время, пятнадцать до утра. Я же вам говорил .

— Неправда, не говорили. Вы сказали — пять на вре­ мя. Да, вы сказали, что за ночь пятнадцать, но я ясно слышал.. .

— Выкладывайте, шеф!

— За что? — спрашиваю. Господи, у меня так колоти­ лось сердце, что вот-вот выскочит. Хоть бы я был одет .

Невыносимо стоять в одной пижаме, когда случается такое .

— Ну, давайте, шеф, давайте! — говорит Морис. Да как толкнет меня своей грязной лапой — я чуть не грохнулся на пол, сильный он был, сукин сын. И не успел я оглянуть­ ся, они оба уже стояли в комнате. Вид у них был такой, будто это их комната. Санни уселась на подоконник. Морис сел в кресло и расстегнул ворот — на нем была лифтерская форма. Господи, как я нервничал! — Ладно, шеф, выклады­ вайте денежки! Мне еще на работу идти .

— Вам уже сказано, я больше ни цента не должен. Я же ей дал пятерку .

— Бросьте зубы заговаривать. Деньги на стол!

— За что я буду платить еще пять долларов? — говорю .

А голос у меня все д р о ж и т. — Вы хотите меня обжу­ лить .

Морис расстегнул свою куртку до конца. Под ней был фальшивый воротничок без всякой рубашки. Живот у него был толстый, волосатый, здоровенный .

— Никто никого не собирается о б ж у л и в а т ь, — говорит о н. — Деньги давайте, шеф!

— Не дам!

Только я это сказал, как он встал и пошел на меня. Вид у него был такой, будто он ужасно, ужасно устал или ему все надоело. Господи, как я испугался. Помню, я скрестил руки на груди. Господи, как я испугался. Хуже всего то, что я был в одной пижаме .

— Давайте деньги, шеф! — Он подошел ко мне вплот­ ную. Он все время повторял одно и то же: — Деньги давайте, шеф! — Форменный кретин .

— Не дам .

— Шеф, вы меня доведете, придется с вами грубо обойтись. Не хочу вас обижать, а придется, как видно. Вы нам должны пять монет .

— Ничего я вам не д о л ж е н, — г о в о р ю. — А если вы меня только тронете, я заору на всю гостиницу. Всех перебужу .

Полицию, всех! — Сам говорю, а голос у меня дрожит, как студень .

— Давай ори! Ори во всю глотку! Давай! Хочешь, чтоб твои родители узнали, что ты ночь провел с девкой! А еще из хорошей с е м ь и. — Он был хитрый, этот сукин кот. Здоро­ во хитрый .

— Оставьте меня в покое! Если бы вы сказали десять, тогда другое дело. А вы определенно сказали.. .

— Отдадите вы нам деньги или нет? — Он прижал меня к самой двери. Прямо навалился на меня своим пако­ стным волосатым животом .

— Оставьте меня! Убирайтесь из моей комнаты! — сказал я. А сам скрестил руки, не двигаюсь. Господи, какое я ничтожество .

И вдруг Санни заговорила, а до того она молчала:

— Слушай, Морис, взять мне его бумажник? Он вон там, на этом самом.. .

— Вот-вот, бери!

— Уже взяла! — говорит Санни. И показывает мне пять д о л л а р о в. — Видал? Больше не беру, только долг. Я не какая-нибудь воровка. Мы не воры!

И вдруг я заплакал. И не хочу, а плачу .

— Да, не воры! Украли пять долларов, а сами.. .

— Молчать! — говорит Морис и толкает меня .

— Брось его, слышишь? — говорит С а н н и. — Пошли, ну! Долг мы с него получили. Пойдем. Слышишь, пошли отсюда!

— Иду! — говорит Морис. А сам стоит .

— Слышишь, Морис, я тебе говорю. Оставь его!

— А кто его трогает? — отвечает он невинным голосом .

И вдруг как щелкнет меня по пижаме. Я не скажу, куда он меня щелкнул, но больно было ужасно. Я ему крикнул, что он грязный, подлый кретин .

— Что ты сказал? — говорит. И руку приставил к уху, как г л у х о й. — Что ты сказал? Кто я такой?

А я стою и реву. Меня зло берет, взбесил он меня .

— Да, ты подлый, грязный к р е т и н, — г о в о р ю. — Гряз­ ный кретин и жулик, а года через два будешь нищим, милостыню будешь просить на улице. Размажешь сопли по всей рубахе, весь вонючий, грязный.. .

Тут он мне как даст! Я даже не успел увернуться или отскочить — вдруг почувствовал жуткий удар в живот .

Я не потерял сознание, потому что помню — я по­ смотрел на них с пола и увидел, как они уходят и закрыва­ ют за собой двери. Я долго не вставал с пола, как тогда, при Стрэдлейтере... Но тут мне казалось, что я сейчас умру, честное слово. Казалось, что я тону, так у меня дыхание перехватило — никак не вздохнуть. А когда я встал и по­ шел в ванную, я даже разогнуться не мог, обеими руками держался за живот .

Но я, наверно, ненормальный. Да, клянусь богом, я сумасшедший. По дороге в ванную я вдруг стал вообра­ жать, что у меня пуля в кишках. Я вообразил, что этот Морис всадил в меня пулю. А теперь я иду в ванную за добрым глотком старого виски, чтобы успокоить нервы и начать действовать. Я представил себе, как я выхожу из ванной уже одетый, с револьвером в кармане, а сам слегка шатаюсь. И я иду по лестнице — в лифт я, конечно, не сяду. Иду, держусь за перила, а кровь капает у меня из уголка рта. Я бы спустился несколькими этажами ниже, держась за живот, а кровь так и лилась бы на пол, и потом вызвал бы лифт. И как только этот Морис открыл бы дверДж. Сэлинджер цы, он увидел бы меня с револьвером в руке и завизжал бы, закричал диким, перепуганным голосом, чтоб я его не трогал. Но я бы ему показал. Шесть пуль прямо в его жир­ ный, волосатый живот! Потом я бросил бы свой револьвер в шахту лифта — конечно, сначала стер бы отпечатки пальцев. А потом дополз бы до своего номера и позвонил Джейн, чтоб она пришла и перевязала мне рану. И я пред­ ставил себе, как она держит сигарету у моих губ и я затяги­ ваюсь, а сам истекаю кровью .

Проклятое кино! Вот что оно делает с человеком. Сами понимаете.. .

Я просидел в ванной чуть ли не час, принял ванну, немного отошел. А потом лег в постель. Я долго не засы­ пал — я совсем не устал, но в конце концов уснул. Больше всего мне хотелось покончить с собой. Выскочить в окно. Я, наверно, и выскочил бы, если б я знал, что кто-нибудь сразу подоспеет и прикроет меня, как только я упаду. Не хоте­ лось, чтобы какие-то любопытные идиоты смотрели, как я лежу весь в крови .

Спал я недолго; кажется, было часов десять, когда я проснулся. Выкурил сигарету и сразу почувствовал, как я проголодался. Последний раз я съел две котлеты, когда мы с Броссаром и Экли ездили в кино в Эгерстаун. Это было давно — казалось, что прошло лет пятьдесят. Телефон стоял рядом, и я хотел было позвонить вниз и заказать завтрак в номер, но потом побоялся, что завтрак пришлют с этим самым лифтером Морисом, а если вы думаете, что я мечтал его видеть, вы глубоко ошибаетесь. Я полежал в постели, выкурил сигарету. Хотел звякнуть Джейн — узнать, дома ли она, но настроения не было .

Тогда я позвонил Салли Хейс. Она училась в пансионе Мэри Э. Удроф, и я знал, что она уже дома: я от нее полу­ чил письмо с неделю назад. Не то чтобы я был от нее без ума, но мы были знакомы сто лет, я по глупости думал, что она довольно умная. А думал я так потому, что она ужасно много знала про театры, про пьесы, вообще про всякую литературу. Когда человек начинен такими знаниями, так не скоро сообразишь, глуп он или нет. Я в этой Салли Хейс годами не мог разобраться. Наверно, я бы раньше сообра­ зил, что она дура, если бы мы столько не целовались. Плохо то, что, если я целуюсь с девчонкой, я всегда думаю, что она умная. Никакого отношения одно к другому не имеет, а я все равно думаю .

Словом, я ей позвонил. Сначала подошла горничная, потом ее отец. Наконец позвали ее .

— Это ты, Салли? — спрашиваю .

— Да, кто со мной говорит? — спрашивает она. Ужас­ ная притворщица. Я же сказал ее отцу, кто ее спрашивает .

— Это Холден Колфилд. Как живешь?

— Ах, Холден! Спасибо, хорошо! А ты как?

— Чудно. Слушай, как же ты поживаешь? Как школа?

— Н и ч е г о, — г о в о р и т, — ну, сам знаешь .

— Чудно. Вот что я хотел спросить — ты свободна?

Правда, сегодня воскресенье, но, наверно, есть утренние спектакли. Благотворительные, что ли? Хочешь пойти?

— Очень хочу, очень! Это будет изумительно!

«Изумительно»! Ненавижу такие слова! Что за пошля­ тина! Я чуть было не сказал ей, что мы никуда не пойдем .

Потом мы немного потрепались по телефону. Верней, она трепалась, а я молчал. Она никому не даст слова сказать .

Сначала она мне рассказала о каком-то пижоне из Гарвар­ да — наверно, первокурсник, но этого она, конечно, не в ы д а л а, — будто он в лепешку расшибается. Звонит ей день и ночь. Да, день и ночь — я чуть не расхохотался. Потом еще про какого-то типа, кадета из В е с т - П о й н т а, — и этот готов из-за нее зарезаться. Страшное дело. Я ее попросил ждать меня под часами у отеля «Билтмор» ровно в два .

Потому что утренние спектакли начинаются в половине третьего. А она вечно опаздывала. И попрощался. У меня от нее скулы сворачивало, но она была удивительно красивая .

Договорился с Салли, потом встал, оделся, сложил чемодан. Выйдя из номера, я заглянул в окошко, что там эти психи делают, но у них портьеры были опущены. Утром они скромнее скромного. Потом я спустился в лифте и рас­ считался с портье. Мориса, к счастью, нигде не было. Да я и не старался его увидеть, подлеца .

У гостиницы взял такси, но понятия не имел, куда мне ехать. Ехать, оказывается, некуда. Было воскресенье, а до­ мой я не мог возвратиться до среды, в крайнем случае до вторника. А идти в другую гостиницу, чтоб мне там вы­ шибли м о з г и, — нет, спасибо. Я велел шоферу везти меня на Центральный вокзал. Это рядом с отелем «Билтмор», где я должен был встретиться с Салли, и я решил сделать так .

Сдам вещи на хранение в такой шкафчик, от которого дают ключ, потом позавтракаю. Очень хотелось есть. В такси я вынул бумажник, пересчитал деньги. Не помню, сколько 4* там оказалось, во всяком случае, не такое уж богатство. За какие-нибудь две недели я истратил чертову уйму. По натуре я ужасный мот. А что не проматываю, то теряю .

Иногда я даже забываю взять сдачу в каком-нибудь ресто­ ране или ночном кабаке. Мои родители просто приходят в бешенство. Я их понимаю. Хотя отец довольно богатый, не знаю, сколько он зарабатывает, — он вечно вкладывает деньги в какие-то постановки на Бродвее. Впрочем, эти постановки всегда проваливаются, и мама из себя выходит, когда отец с ними связывается. Вообще мама очень сдала после смерти Алли. Из-за этого я особенно боялся сказать ей, что меня опять выгнали .

Я отдал чемоданы на хранение и зашел в вокзальный буфет позавтракать. Съел я порядочно: апельсиновый сок, яичницу с ветчиной, тосты, кофе. Обычно я по утрам только выпиваю сок. Я очень мало ем, совсем мало. Оттого я такой худой. Мне прописали есть много мучного и всякой такой дряни, чтобы нагнать вес, но я и не подумал. Когда я гденибудь бываю, я обычно беру бутерброд со швейцарским сыром и стакан солодового молока. Сущие пустяки, но зато в молоке много витаминов. Х.-В. Колфилд. Холден Вита­ мин Колфилд .

Я ел яичницу, когда вошли две монахини с чемоданишками и сумками — наверно, переезжали в другой мона­ стырь и ждали поезда. Они сели за стойку рядом со мной .

Они не знали, куда девать чемоданы, и я им помог. Чемода­ ны у них были плохонькие, дешевые — не кожаные, а так, из чего попало. Знаю, это роли не играет, но я терпеть не могу дешевых чемоданов. Стыдно сказать, но мне бывает неприятно смотреть на человека, если у него дешевые чемо­ даны. Вспоминается один случай. Когда я учился в Элктонхилле, я жил в комнате с таким Диком Слеглом, и у него были дрянные чемоданы. Он их держал у себя под кро­ ватью, а не на полке, чтобы никто не видел их рядом с моими чемоданами. Меня это расстраивало до черта, я готов был выкинуть свои чемоданы или даже обменяться с ним насовсем. Мои-то были куплены у Марка Кросса, настоящая кожа, со всеми онёрами, и стоили они черт знает сколько. Но вот что странно. Вышла такая история. Как-то я взял и засунул свои чемоданы под кровать, чтобы у стари­ ка Слегла не было этого дурацкого комплекса неполно­ ценности. Знаете, что он сделал? Только я засунул свои чемоданы под кровать, он их вытащил и опять поставил на полку. Я только потом понял, зачем он это сделал: он хотел, чтобы все думали, что это е г о чемоданы! Да, да, именно так. Странный был тип. Он всегда издевался над моими чемоданами. Говорил, что они слишком новые, слишком мещанские. Это было его любимое слово. Где-то он его подхватил. Все, что у меня было, все он называл «мещан­ ским». Даже моя самопишущая ручка была мещанская. Он ее вечно брал у меня — и все равно считал мещанской. Мы жили вместе всего месяца два. А потом мы оба стали про­ сить, чтобы нас расселили. И самое смешное, что, когда мы разошлись, мне его ужасно не хватало, потому что у него было настоящее чувство юмора и мы иногда здорово весели­ лись. По-моему, он тоже без меня скучал. Сначала он только поддразнивал меня называл мои вещи мещански­ ми, а я и внимания не обращал, даже смешно было. Но потом я видел, что он уже не шутит. Все дело в том, что трудно жить в одной комнате с человеком, если твои чемо­ даны настолько лучше, чем его, если у тебя по-настоящему отличные чемоданы, а у него нет. Вы, наверно, скажете, что если человек умен и у него есть чувство юмора, так ему наплевать. Оттого я и поселился с этой тупой скотиной, со Стрэдлейтером. По крайней мере, у него чемоданы были не хуже моих .

Словом, эти две монахини сели около меня, и мы как-то разговорились. У той, что сидела рядом со мной, была соломенная корзинка — монашки и девицы из Армии спа­ сения обычно собирают в такие деньги под рождество .

Всегда они стоят на углах, особенно на Пятой авеню, у больших универмагов. Та, что сидела рядом, вдруг уронила свою корзинку на пол, а я нагнулся и поднял. Я спросил, собирает ли она на благотворительные цели. А она гово­ рит — нет. Просто корзинка не поместилась в чемодан, пришлось нести в руках. Она так приветливо улыбалась, смотрит и улыбается. Нос у нее был длинный, и очки в ка­ кой-то металлической оправе, не очень-то красивые, но лицо ужасно доброе .

— Я только хотел сказать, если вы собираете деньги, я бы мог пожертвовать н е м н о ж к о, — г о в о р ю. — Вы возьми¬ те, а когда будете собирать, и эти вложите .

— О, как мило с вашей стороны! — говорит она, а дру­ гая, ее спутница, тоже посмотрела на меня. Та, другая, пила кофе и читала книжку, похожую на Библию, только очень тоненькую. Но все равно книжка была вроде Библии .

На завтрак они взяли только кофе с тостами. Я расстро­ ился. Ненавижу есть яичницу с ветчиной и еще всякое, когда рядом пьют только кофе с тостами .

Они приняли у меня десять долларов. И все время спрашивали, могу ли я себе это позволить. Я им сказал, что денег у меня достаточно, но они как-то не верили. Но день­ ги все же взяли. И так они обе меня благодарили, что мне стало неловко. Я перевел разговор на общие темы и спросил их, куда они едут. Они сказали, что они учительницы, только что приехали из Чикаго и собираются преподавать в каком-то интернате, не то на Сто шестьдесят восьмой, не то на Сто восемьдесят шестой у л и ц е, — словом, где-то у черта на рогах. Та, что сидела рядом, в металлических очках, оказывается, преподавала английский, а ее спутни­ ца — историю и американскую конституцию. Меня так и разбирало любопытство — интересно бы узнать, как эта преподавательница английского могла быть монахиней и все-таки читать некоторые книжки по английской лите­ ратуре. Не то чтобы непристойные книжки, я не про них, но те, в которых про любовь, про влюбленных, вообще про все такое. Возьмите, например, Юстасию Вэй из «Возвращения на родину» Томаса Харди. Никаких особенных страстей в ней не было, и все-таки интересно, что думает монахиня, когда читает про эту самую Юстасию. Но я, конечно, ничего не спросил. Я только сказал, что по английской литературе учился лучше всего .

— Да что вы? Как приятно! — обрадовалась преподава­ тельница английского, та, что в о ч к а х. — Что же вы читали в этом году? Мне очень интересно узнать!

Приветливая такая, добрая .

— Да как сказать, все больше англосаксов — знаете, Беовульф и Грендел и «Рэндал, мой сын», ну, все, что попа­ дается. Но нам задавали и домашнее чтение, за это ставили особые отметки. Я прочел «Возвращение на родину» Тома­ са Харди, «Ромео и Джульетту», «Юлия Це...» .

— Ах, «Ромео и Джульетта»! Какая прелесть! Вам, наверно, очень понравилось? — Она говорила совсем не как монахиня .

— Да, очень. Очень понравилось. Кое-что мне не совсем понравилось, но, в общем, очень трогательно .

— Что же вам не понравилось? Вы не припомните, что именно?

По правде говоря, мне было как-то неловко обсуждать с ней «Ромео и Джульетту». Ведь в этой пьесе есть много мест про любовь и всякое такое, а она как-никак была монахиня, но она сама спросила, и пришлось рассказать .

— Знаете, я не в восторге от самих Ромео и Джуль­ е т т ы, — г о в о р ю, — то есть они мне нравятся, и все же... сам не знаю! Иногда просто досада берет. Я хочу сказать, что мне было гораздо жальче, когда убили Меркуцио, чем когда умерли Ромео с Джульеттой. Понимаете, Ромео мне как-то перестал нравиться, после того как беднягу Меркуцио проткнул шпагой этот самый кузен Джульетты — забыл, как его звали.. .

— Тибальд .

— Правильно, Тибальд. Всегда я забываю, как его зовут. А виноват Ромео. Мне он больше всех нравился, этот Меркуцио. Сам не знаю почему. Конечно, все эти Монтекки и Капулетти тоже ничего — особенно Д ж у л ь е т т а, — но Меркуцио... нет, мне трудно объяснить. Он был такой умный, веселый. Понимаете, меня злость берет, когда таких у б и в а ю т, — таких веселых, умных, да еще по чужой вине .

С Ромео и Джульеттой дело другое — они сами виноваты .

— В какой вы школе учитесь, дружок? — спрашивает она. Наверно, ей надоело разговаривать про Ромео и Джульетту .

Я говорю — в Пэнси. Оказывается, она про нее слыша­ ла. Сказала, что это отличная школа. Я промолчал. Тут ее спутница, та, что преподавала историю и конституцию, говорит, что им пора идти. Я взял их чеки, но они не позво­ лили мне заплатить. Та, что в очках, отняла у меня чеки .

— Вы и так были слишком щ е д р ы, — г о в о р и т. — Вы удивительно милый м а л ь ч и к. — Она сама была славная .

Немножко напоминала мать Эрнеста Морроу, с которой я ехал в поезде. Особенно когда улыбалась. Так приятно было с вами п о г о в о р и т ь, — добавила она .

Я сказал, что мне тоже было очень приятно с ними поговорить. И я не притворялся. Но мне было бы еще при­ ятнее с ними разговаривать, если б я не боялся, что они каждую минуту могут спросить, католик я или нет. Католи­ ки всегда стараются выяснить, католик ты или нет. Со мной это часто бывает, главным образом потому, что у меня фамилия ирландская, а коренные ирландцы почти все католики. Кстати, мой отец раньше тоже был католиком .

А потом, когда женился на моей маме, бросил это дело. Но католики вообще всегда стараются выяснить, католик ты или нет, даже если не знают, какая у тебя фамилия. У меня был знакомый католик, Луи Горман, я с ним учился в Хуттонской школе. Я с ним там с первым и познакомился. Мы сидели рядом в очереди на прием к врачу — был первый день занятий, мы ждали медицинского осмотра и разгово­ рились про теннис. Он очень увлекался теннисом, и я тоже .

Он рассказал, что каждое лето бывает на состязаниях в Форестхилле, а я сказал, что тоже там бываю, а потом мы стали обсуждать, кто лучший игрок. Для своих лет он здорово разбирался в теннисе. Всерьез интересовался .

И потом ни с того ни с сего посреди разговора спрашивает:

«Ты не знаешь, где тут католическая церковь?» Суть была в том, что по его тону я сразу понял: он хочет выяснить, католик я или нет. Узнать хочет. И дело не в том, что он предпочитал католиков, нет, ему просто хотелось узнать .

Он с удовольствием разговаривал про теннис, но сразу было видно — ему этот разговор доставил бы еще больше удо­ вольствия, если б он узнал, что я католик. Меня такие штуки просто бесят. Я не хочу сказать, что из-за этого весь наш разговор пошел к чертям, нет, разговор продолжался, но как-то не так. Вот почему я был рад, что монахини меня не спросили, католик я или нет. Может быть, это и не поме­ шало бы нашему разговору, но все-таки было бы иначе .

Я ничуть не обвиняю католиков. Может быть, если бы я был католик, я бы тоже стал спрашивать. В общем, это чем-то похоже на ту историю с чемоданами, про которую я расска­ зывал. Я только хочу сказать, что настоящему, хорошему разговору такие вещи только мешают. Вот и все .

А когда эти две монахини встали и собрались уходить, я вдруг сделал ужасно неловкую и глупую штуку. Я курил сигарету, и когда я встал, чтобы с ними проститься, я неча­ янно пустил дым прямо им в глаза. Совершенно нечаянно .

Я извинялся как сумасшедший, и они очень мило и вежли­ во приняли мои извинения, но все равно вышло страшно неловко .

Когда они ушли, я стал жалеть, что дал им только десять долларов на благотворительность. Но иначе нельзя было: я условился пойти с Салли Хейс на утренний спек­ такль, и нельзя было тратить все деньги. Но все равно я огорчился. Чертовы деньги. Вечно из-за них расстраива­ ешься .

Было около двенадцати, когда я кончил завтракать, а встретиться с Салли мы должны были только в два, и я ре­ шил подольше погулять. Эти две монахини не выходили у меня из головы. Я все вспоминал эту старую соломенную корзинку, с которой они ходили собирать лепту, когда у них не было уроков. Я старался представить себе, как моя мама или еще кто-нибудь из знакомых — тетя или эта вертихвостка, мать Салли Х е й с, — стоят около универмага и собирают деньги для бедных в старые, потрепанные соломенные корзинки. Даже представить себе трудно. Мою маму еще можно себе представить, но тех двоих — никак .

Хотя моя тетушка очень много занимается благотворитель­ ностью — тут и Красный Крест, и всякое другое, — но она всегда отлично одета, и когда занимается благотворитель­ ностью, она тоже отлично одета, губы накрашены и все такое. Я не мог себе представить, что она могла бы зани­ маться благотворительными делами, если б пришлось на­ деть монашескую рясу и не красить губы. А мамаша Салли!

Да, она бы согласилась ходить с кружкой, собирать деньги, только если б каждый, кто дает деньги, рассыпался бы перед ней мелким бесом. А если бы люди просто опускали деньги в кружку и уходили, ничего не говоря, не обратив на нее внимания, так она через час уже отвалила бы. Ей бы сразу надоело. Отдала бы кружку и пошла завтракать в какой-нибудь шикарный ресторан. Оттого мне и понрави­ лись те монахини. Сразу можно было сказать, что они-то никогда не завтракают в шикарных ресторанах. И мне стало грустно, когда я подумал, что они никогда не пойдут завтракать в шикарный ресторан. Я понимал, что это не так уж важно, но все равно мне стало грустно .

Пошел я на Бродвей просто ради удовольствия, я там сто лет не был. Кроме того, я искал магазин пластинок, открытый в воскресенье. Мне хотелось купить одну пластинку для Фиби — «Крошка Шерли Бинз». Эту пластинку было очень трудно достать. Там все про малень­ кую девочку, которая не хотела выходить из дому, потому что у нее выпали зубки и она стеснялась. Я слышал эту песню в Пэнси у одного мальчишки, он жил этажом выше .

Хотел купить у него эту пластинку: знал, что моя Фиби просто с ума сойдет от нее, но он не продал. Пластинка была потрясающая, хоть и старая, ее напела лет двадцать назад певица-негритянка Эстелла Флетчер. Она ее пела поюжному, даже по-уличному, оттого выходило ничуть не слезливо и не слюняво. Если б пела обыкновенная белая певица, она, наверно, распустила бы слюни, а эта Эстелла Флетчер свое дело знала. Такой чудесной пластинки я в жизни не слышал. Я решил, что куплю пластинку в какомнибудь магазине, где торгуют и по воскресеньям, а потом понесу в парк. В воскресенье Фиби часто ходит в парк — она там катается на коньках. Я знал, где она обычно бывает .

Стало теплее, чем вчера, но солнце не показывалось, и гулять было не очень приятно. Мне только одно понравилось. Впереди меня шло целое семейство, очевидно из ц е р к в и, — отец, мать и мальчишка лет шести. Видно было, что они довольно бедные. На отце была светло-серая шляпа, такие всегда носят бедняки, когда хотят принарядиться. Он шел с женой и разговаривал с ней, а на мальчишку они совсем не обращали внимания. А мальчишка был мировой .

Он шел не по тротуару, а вдоль него у самой обочины, по мостовой. Он старался идти точно по прямой, мальчишки любят так ходить. Идет и все время напевает себе под нос .

Я нарочно подошел поближе, чтобы слышать, что он поет .

Он пел такую песенку: «Если ты ловил кого-то вечером во ржи...» И голосишко у него был забавный. Пел он для собственного удовольствия, это сразу было видно. Машины летят мимо, тормозят так, что тормоза скрежещут, родите­ ли никакого внимания не обращают, а он идет себе по самому краю и распевает: «Вечером во ржи...» Мне стало веселее. Даже плохое настроение прошло .

На Бродвее все толкались, шумели. Было воскресенье, всего двенадцать часов, но все равно стоял шум. Все шли в кино — в «Парамаунт» или в «Астор», в «Стрэнд», в «Ка­ питолий» — в общем, в какую-нибудь толкучку. Все рас­ фуфырились — воскресенье! И это было еще противнее .

А противнее всего было то, что им не т е р п е л о с ь по­ пасть в кино. Тошно было на них смотреть. Я еще понимаю, если ходят в кино, когда делать нечего, но мне просто про­ тивно думать, что люди бегут, торопятся пойти в кино, что им действительно х о ч е т с я туда попасть. Особенно когда миллион народу стоит в длиннющей очереди на целый квартал за билетами — какое нужно терпение! Я до­ ждаться не мог, так хотелось поскорее уйти с этого прокля­ того Бродвея .

Но мне повезло: в первом же магазине пластинок я нашел «Крошку Шерли Бинз». Содрали с меня пять монет, пластинка была редкая, но я не жалел. Я так вдруг обрадовался, что не мог дождаться: поскорее бы дойти до парка и отдать эту пластинку моей Фиби .

Я вышел из магазина — тут подвернулось кафе, и я за­ шел. Подумал — не звякнуть ли Джейн, может, она уже вернулась домой на каникулы. Я зашел в автомат и позво­ нил. К несчастью, подошла ее мать, пришлось повесить трубку. Не хотелось пускаться в длинные разговоры. Во­ обще не люблю разговаривать с матерями девчонок. Всетаки надо было спросить, дома ли Джейн. Я бы от этого не умер. Но что-то не хотелось. Для таких разговоров требу­ ется настроение .

Однако надо было доставать эти проклятые билеты в театр, пришлось купить газету и посмотреть, где что идет .

По случаю воскресенья шли только три пьесы. Я пошел и купил два билета в партер на «Я знаю любовь». Спек­ такль был благотворительный, в пользу чего-то. Мне не особенно хотелось смотреть эту пьесу, но я знал, что Салли жить не может без кривлянья — обязательно распустит слюни, когда я ей скажу, что в пьесе участвуют Ланты 1 .

Салли обожает пьесы, которые считаются изысканными и серьезными, с участием Лантов и все такое. А я не люблю .

Вообще, по правде сказать, я не особенно люблю ходить в театр. Конечно, кино еще хуже, но и в театре ничего хорошего нет. Во-первых, я ненавижу актеров. Они ведут себя на сцене совершенно непохоже на людей. Только воображают, что похоже. Хорошие актеры иногда довольно похожи, но не настолько, чтобы было интересно смотреть .

А кроме того, если актер хороший, сразу видно, что он сам это сознает, а это сразу все портит. Возьмите, например, сэра Лоуренса Оливье 2. Я видел его в «Гамлете». Д. Б. во­ дил меня и Фиби в прошлом году. Сначала он нас повел завтракать, а потом — в кино. Он уже видел «Гамлета»

и так про это рассказывал за завтраком, что мне ужасно захотелось посмотреть. Но мне, в общем, не очень понрави­ лось. Не понимаю, что особенного в этом Лоуренсе Оливье .

Голос у него потрясающий, и красив он до чертиков, и на него приятно смотреть, когда он ходит или дерется на дуэли, но он был совсем не такой, каким, по словам Д. Б., должен быть Гамлет. Он был больше похож на какогонибудь генерала, чем на такого чудака, немножко чокнуто­ го. Больше всего мне в этом фильме понравилось то место, когда брат Офелии — тот, что под конец дерется с Гамле­ том на дуэли, — уезжает, а отец ему дает всякие советы .

Пока отец ему дает эти советы, Офелия все время балуется:

то вытащит у него кинжал из ножен, то его подразнит, а он старается делать вид, что слушает дурацкие советы. Это было здорово. Мне очень понравилось. Но таких мест было мало. А моей сестренке Фиби понравилось только, когда Гамлет гладил собаку по голове. Она сказала — как смеш­ но, какая хорошая собака, и собака вправду была хорошая .

Все-таки придется мне прочитать «Гамлета». Плохо то, что Л а н т ы — Альфред Лант и его жена Лини Фонтанн, известные драматические актеры США. (Примеч. перев.) Л о у р е н с О л и в ь е — знаменитый английский актер, снимавший­ ся во многих фильмах. (Примеч. перев.) я обязательно должен прочесть пьесу сам, про себя. Когда играет актер, я почти не могу слушать. Все боюсь, что сейчас он начнет кривляться и вообще делать все напоказ .

Билеты на спектакль с Лантами я купил, потом сел в такси и поехал в парк. Надо было бы сесть в метро, денег осталось мало, но очень хотелось поскорее убраться с этого треклятого Бродвея .

В парке было гнусно. Не очень холодно, но солнце так и не показывалось, и никого вокруг не было — одни со­ бачьи следы, и плевки, и окурки сигар у скамеек, где сидели старики. Казалось, все скамейки совершенно сы­ рые — промокнешь насквозь, если сядешь. Мне стало очень тоскливо, иногда неизвестно почему даже дрожь пробира­ ла. Непохоже было, что скоро будет рождество, вообще казалось, что больше ничего никогда не будет. Но я всетаки дошел до беговой дорожки — Фиби всегда туда ходит, она любит кататься поближе к оркестру. Смешно, что я тоже любил там кататься, когда был маленький .

Но когда я подошел к дорожке, ее там не было. Катались какие-то ребятишки, мальчики играли в мяч, но Фиби нигде не было. Тут я увидел девчушку ее лет. она сидела на скамейке одна и закрепляла конек.

Я подумал, может быть, она знает Фиби и скажет мне, где ее искать, и я подошел, сел рядом и спросил:

— Ты случайно не знаешь Фиби Колфилд?

— Кого? — спрашивает. На ней были брючки и штук двадцать свитеров. Видно было, что свитеры ей вяжут дома:

такие неуклюжие, большие .

— Фиби Колфилд. Живет на Семьдесят первой улице .

Она в четвертом классе .

— А вы знаете Фиби?

— Ну да. Я ее брат. Ты не знаешь, где она?

— Она в классе мисс Кэлло? — спрашивает девочка .

— Не знаю. Кажется, да .

— Значит, они сейчас в музее. Наш класс ходил в прошлую субботу .

— В каком музее? — спрашиваю .

Она пожала плечами .

— Не з н а ю, — г о в о р и т. — Просто в музее .

— Я понимаю, но это музей, где картины, или музей, где индейцы?

— Где индейцы .

— Спасибо большое .

Я встал, хотел было идти, но вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье .

— Да сегодня же воскресенье! — говорю я этой дев­ чушке .

— Ага. Значит, их там нет .

Ей никак не удавалось закрепить конек. Перчаток у нее не было, лапы красные, замерзшие. Я ей помог привернуть конек. Черт, сто лет не держал ключа в руках. Но это ниче­ го не значит. Можно и через пятьдесят лет дать мне в руки ключ от коньков, хоть ночью, в темноте, и я сразу узнаю, что это ключ от коньков. Девочка меня поблагодарила, когда я ей привернул конек. Вежливая такая девчушка, приветливая. Ужасно приятно, когда поможешь такой малышке закрепить конек, а она говорит тебе спасибо, так вежливо, мило. Малыши, в общем, все славные. Я ее спро­ сил, не хочет ли она выпить горячего шоколада, но она ответила: «Спасибо, не хочется». Сказала, что ее ждет подруга. Этих маленьких вечно кто-нибудь дожидается .

Умора .

Хоть было воскресенье и Фиби со своим классом не пошла в музей и хоть погода была мерзкая, сырая, я все равно пошел через весь парк в Музей этнографии. Это про него говорила девчушка с ключом. Я знал эти музейные экскурсии наизусть. Фиби училась в той же начальной школе, куда я бегал маленьким, и мы вечно ходили в этот музей. Наша учительница мисс Эглетингер водила нас туда чуть ли не каждую субботу. Иногда мы смотрели живот­ ных, иногда всякие древние индейские изделия: посуду, соломенные корзинки, много чего. С удовольствием вспо­ минаю музей даже теперь. Помню, как после осмотра этих индейских изделий нам показывали какой-нибудь фильм в большой аудитории. Про Колумба. Всегда почти нам показывали, как Колумб открыл Америку и как он му­ чился, пока не выцыганил у Фердинанда с Изабеллой деньги на корабль, а потом матросы ему устроили бунт .

Никого особенно этот Колумб не интересовал, но ребята всегда приносили с собой леденцы и резинку, и в этой аудитории так хорошо пахло. Так пахло, как будто на улице дождь (хотя дождя, может, и не было), а ты сидишь тут, и это единственное сухое и уютное место на свете .

Любил я этот дурацкий музей, честное слово. Помню, сначала мы проходили через индейский зал, а оттуда уже в аудиторию. Зал был длинный-предлинный, а разговари­ вать там надо было шепотом. Впереди шла учительница, а за ней весь класс. Шли нарами, у меня тоже была пара .

Обычно со мной ставили одну девочку, звали ее Гертруда Левина. Она всегда держалась за руку, а рука у нее была липкая или потная. Пол в зале был плиточный, и, если у тебя в руке были стеклянные шарики и ты их ронял, грохот подымался несусветный и учительница останавли­ вала весь класс и подходила посмотреть, в чем дело. Но она никогда не сердилась, наша мисс Эглетингер. Потом мы проходили мимо длинной-предлинной индейской лодки — длинней, чем три «кадиллака», если их поставить один за другим. А в лодке сидело штук двадцать индейцев, один на веслах, другие просто стояли, вид у них был свирепый, и лица у всех раскрашенные. А на корме этой лодки сидел очень страшный человек в маске. Это был их колдун. У ме­ ня от него мурашки бегали по спине, но все-таки он мне нравился. А еще, когда проходишь по этому залу и тронешь что-нибудь, весло там или еще что, сразу хранитель гово­ рит: «Дети, не надо ничего трогать!», но голос у него добрый, не то что у какого-нибудь полисмена. Дальше мы проходили мимо огромной стеклянной витрины, а в ней сидели индейцы, терли палочки, чтоб добыть огонь, а одна женщина ткала ковер. Эта самая женщина, которая ткала ковер, нагнулась, и видна была ее грудь. Мы все заглядыва­ лись на нее, даже девочки — они еще были маленькие, и у них самих еще никакой груди не было, как у мальчи­ шек. А перед самой дверью в аудиторию мы проходили мимо эскимоса. Он сидел над озером, над прорубью, и ловил рыбу. У самой проруби лежали две рыбы, которые он пой­ мал. Сколько в этом музее было таких витрин! А на верхнем этаже их было еще больше, там олени пили воду из ручьев и птицы летели зимовать на юг. Те птицы, что поближе, были чучела и висели на проволочках, а те, что позади, были просто нарисованы на стене, но казалось, что все они по-настоящему летят на юг, а если наклонить голову и по­ смотреть на них снизу вверх, то кажется, что они просто мчатся на юг. Но самое лучшее в музее было то, что там все оставалось на местах. Ничто не двигалось. Можно было сто тысяч раз проходить, и всегда эскимос ловил рыбу и двух уже поймал, птицы всегда летели на юг, олени пили воду из ручья, и рога у них были все такие же красивые, а ноги такие же тоненькие, и эта индианка с голой грудью всегда ткала тот же самый ковер. Ничто не менялось. Менялся только ты сам. И не то чтобы ты сразу становился много старше. Дело не в этом. Но ты менялся, и все. То на тебе было новое пальто. То ты шел в паре с кем-нибудь другим, потому что прежний твой товарищ был болен скарлатиной .

А то другая учительница вместо мисс Эглетингер приводи­ ла класс в музей. Или ты утром слышал, как отец с матерью ссорились в ванной. А может быть, ты увидел на улице лужу и по ней растеклись радужные пятна от бензина .

Словом, ты уже чем-то стал не т о т — я не умею как следует объяснить, чем именно. А может быть, и умею, но что-то не хочется .

На ходу я вытащил из кармана охотничью шапку и надел ее. Я знал, что не встречу никого из знакомых, а было очень сыро. Я шел и шел и все думал, как моя сестренка ходит по субботам в тот же музей, что и я. Я по­ думал — вот она смотрит на то же, на что я смотрел, а сама каждый раз становится д р у г о й. От этих мыслей у меня не то чтобы окончательно испортилось настроение, но веселого в них было маловато. Лучше бы некоторые вещи не менялись. Хорошо, если б их можно было поставить в застекленную витрину и не трогать. Знаю, что так нельзя, но это-то и плохо. Я все время об этом думал, пока шел по парку .



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



Похожие работы:

«  Медовый месяц в Corfu Imperial        Сладость жизни. С первой минуты, вашего пребывания в отеле в качестве супругов, вы окажитесь в атмосфере романтики и любви. Искрящееся синее море, мерцающие звезды, элегантно оформленные сьюты и виллы, романтический завтрак...»

«"Опасный лентяй", или Не только баснописец Каталог выставки Исследования Академия наук. Отделение русского языка и словесности. Сборник статей, читанных в отделении русского языка и словесности Императорской Академии наук. Т. 6...»

«Autodesk. Тест-драйвы 2011 Autodesk 3ds Max Design 2011. Визуализация непревзойденного качества Введение Для практического знакомства с новыми возможностями Autodesk 3ds Max Design 2011 в рамках данного тест-драйва мы предлагаем вам создать небольшой проект "затонувшая Атлантида". Полу...»

«Конь Проект одного слова Цель – описать семантическое поле слова "конь"Задачи: Изучить употребление слова конь в русских фразеологизмах, пословицах и поговорках. Проанализировать словообразовательное гнездо с исходным словом конь Рассмотреть особенности сочетаемости слова конь Выявить некоторые особенности употребления слова конь в...»

«Российская Федерация тт Председателю ^ Архангельский Архангельского областного областной суд Собрания депутатов ул. Карла Маркса, 20, г . Архангельск, 163000, тел./факс: (8182) 63-98-40,63-98-39 В. Ф...»

«"Несвятые святые" Проповедь в воскресенье 23-е по Пятидесятнице Об одной святой обители Подлинный рассказ матушки Фроси Как Булат стал Иваном О нарушении церковного Устава, Еще об одном нарушении Устава, Литургия служится один раз на одном престоле Соде...»

«1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Положение о порядке отчисления, перевода и восстановления обучающихся (далее — Положение) в федеральном государственном бюджетном образовательном учреждении высшего образования "Московский государственный академический художественный инсти...»

«УДК 378 ББК 81.2 Араб-9 Я 93 Яфиа Юсиф Джамиль, Мокрушина А. А. Я 93 Арабский язык: Багдадский диалект. — СПб.: КАРО, 2012. — 232 с. ISBN 978-5-9925-0738-6. Учебник будет интересен и полезен тем, кто хочет расширить свои знания об арабском языке и его диал...»

«Конспект НОД в старшей группе по теме: Составление описательных рассказов по мнемотаблицам "Четыре времени года" Описание материала: конспект непосредственной образовательной деятельности в старшей группе по работе с мнемотаблицами. Этот конспект познавательного занятия, направлен на развитие у детей умения...»

«Выпуск № 20 (39) 07 декабря 2018 #КонгрессМуниципаловРФ Выходит 2 раза в месяц Приложения: Обзор изменений законодательства Обзор краткосрочных 17 декабря глобальных трендов, октябрь–ноябрь 2018 Расширенное заседание Президиум...»

«Номер конкурса: 129-2018 Протокол оценки и сопоставления конкурсных заявок на участие в открытом конкурсе на оказание охранных услуг для Фонда капитального ремонта многоквартирных домов города Москвы от 08 августа 2018 г. № 129-2018-3 101000, г. Москва, ул. Маросейка, д. 11/4, стр. 3, 1...»

«2. Пояснительная записка. Рабочая программа кружка "Рукоделие" для 5-8 классов разработана на основе по авторской программе О.С. Молотобарова "Учить детей вышивать": Издательство Гуманитарный Центр "Владос" Москва 2003г. Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве учебного пособия. Рабочая программа кружка "Ру...»

«"Я родилась, из мамки выпорхнула и выставила кулачки." Римма Фёдоровна Казакова родилась 27 января 1932 года в Севастополе. Её мама, Софья Александровна на последнем месяце беременности, приехала к родителям...»

«ЗМІСТ Бурак Я. Й., Кондрат В. Ф., Грицина О. Р. Приповерхневі механоелектромагнетні явища у термопружних поляризовних тілах за локального зміщення маси Куриляк Д. Б., Назарчук З. Т., Войтко М. В. Поле напружень за опромінення плоскою...»

«ПОВЕСТКА заседания Коллегии 06.12.2016 года Министерства энергетики и жилищно-коммунального хозяйства Самарской области Вопрос Участие № Время представителей п/п организации Корректировка тарифов в сфер...»

«Beaphar капли от блох для кошек инструкция по применению 24-03-2016 1 Сносящие сплетники могут рубануться из журнала, а дьяволицы будут запахиваться. Бывшее помолодение будет промедлять. Эллиптические кирасы визуально замедляются путем благоглупости. Художественно заплывавшая тотально впятером пучится средь не...»

«ПЕРВЕНСТВО НСО ПО ЛЫЖНЫМ ГОНКАМ НА ПРИЗ ПАМЯТИ ТРЕНЕРОВ БУРУНДУКОВА А.И. ИВАНОВА Г.Ф. ИТОГОВЫЙ ПРОТОКОЛ ГОНКА 1.0 км ЮНОШИ 2007-2009 Г.Р . БЕРДСК 14 МАРТА 2018 г. СВОБОДНЫЙ СТИЛЬ Начало соревнований 10.30 -T-T-TTT-T-T-Мес|Ста| Фамилия Имя спортсмена |Год |Спор| Команда |Результат|Отстав. N|N| |рожд|разр| | общий | -+-+-+++-+-+-ЧУЙКИН КИРИЛЛ 2...»

«Протокол № 2015-БНП-63/И от 29.04.2015 стр. 1 из 5 УТВЕРЖДАЮ Председатель Конкурсной комиссии С.В. Яковлев "29" апреля 2015 года ПРОТОКОЛ № 2015-БНП-63/И заседания Конкурсной комиссии ОАО "АК "Транснефть" по лоту № 2015-БНП-63 "Выполнение проектно-изыскательских работ" 29.04.2015 г. Москва, ул. Киевская, д....»

«Европейский региональный комитет Шестьдесят вторая сессия Мальта, 10–13 сентября 2012 г. Европейский план действий по укреплению потенциала и услуг общественного здравоохранения Европейский региональный комитет EUR/RC62/12 Шестьдесят вторая сессия +EUR/RC62/Conf.Doc./6 16 июля 20...»

«Карибы. Версия 3.0 Часть 3. В полной темноте подключаем кабель и разматываем его в сторону дома. Арунас возит с собой отрезки тоненького кабеля с малыми потерями. Он нас спасает всегда. Веса мало, а длины до 150 метров. При свете фонариков и телефонов заводим кабель на террасу. Подключаем к приемному гнезду К3. Вроде шума намного ме...»

«Нараян Прасти Санкт-Петербург "БХВ-Петербург" УДК 004.75 ББК 32.973.26-018 П70 Прасти Н. П70 Блокчейн. Разработка приложений: Пер. с англ. — СПб.: БХВ-Петербург, 2018. — 256 с.: ил. ISBN 978-5-9775-3976-0 Рассказано о том, что такое децентрализованные приложения и как они работают. Рассмотрены принципы работы платформы Ether...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.