WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 |

«О СКОВАНА М. Г О Р Ь К И м.*1 З ю лы иая серия, в т о р о е издание [*« Л Е Н И Н Г Р А Д * 19 5 8 А. Ф. М Е Р З Л Я К О В СТИХОТВОРЕНИЯ СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ Вступительная статья, ...»

-- [ Страница 1 ] --

Б И Б Л И О Т Е К А ПОЭТА

О СКОВАНА

М. Г О Р Ь К И м

.*1

З ю лы иая серия,

в т о р о е издание

[*«

Л Е Н И Н Г Р А Д * 19 5 8

А. Ф. М Е Р З Л Я К О В

СТИХОТВОРЕНИЯ

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Вступительная статья,

подготовка текста и примечания

Ю. М. Л о т м а н а

А. Ф, МЕРЗЛЯКОВ КА К ПОЭТ

Литературная деятельность А. Ф. Мерзлякова относится к первой четверти X I X века (наиболее активная — к первому его де­ сятилетию). Оценка Мерзлякова как поэта невозможна без опреде­ ления места, которое он занимал в общественно-литературной борь­ бе своей эпохи .

Главным содержанием общественной и идеологической жизни в России в первую четверть X I X века было формирование и развитие декабризма. Этим объясняется, что внимание советских исследова­ телей литературы этого периода сосредоточилось по преимуществу на изучении художественной теории и творческой практики писате­ лей, принадлежавших к лагерю дворянских революционеров. Магист­ ральная линия общественного развития проходила именно здесь .

Будучи сам по себе, бесспорно, правильным, подобный подход при­ водит, однако, к тому, что роль недворянского лагеря этих лет до сих пор недостаточно оценена и слабо изучена с фактической сто­ роны. Для того чтобы определить историческое место даже таких крупных литературных фигур, как, например, И. А. Крылов, их пы­ таются — порой с натяжками — «приблизить» к декабристам. Это невыгодно сказывается не только на полноте наших представлений об эпохе, но и на изучении самой дворянской революционности .

Программа декабристов формировалась в сложном взаимодей­ ствии с идеологическими системами, не укладывавшимися в рамки дворянского мировоззрения. В. И. Ленин указывал, что «в 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма, и это движение было представлено почти исключительно дворянами», 1 1 В. И. Л е н и н. Сочинения, т. 23, стр. 234 .

Вместе с тем идеология дворянской революционности не складыва­ лась как классово-дворянская идеология, т. е. как теоретическая за­ щита классово-корыстных интересов дворянства. Напротив: она ста­ вила вопрос о положении народа, о ликвидации крепостничества .

Развитие дворянской революционности в России сопровождалось глу­ боким внутренним перерождением дворянской идеологии по мере внесения в нее демократических элементов. Именно это обусловило возможность эволюции герценовского типа: по мере усиления демо­ кратических черт в противоречивом единстве идеологических пред­ ставлений дворянской революционности — переход на определенном этапе на демократические позиции и разрыв с дворянским мировоз­ зрением. Декабристы, писал В. И. Ленин, «были заражены сопри­ косновением с демократическими идеями Европы во время наполео­ новских войн». 1 Разумеется, вытекавший из общего кризиса фео­ дально-крепостнической системы процесс «заражения» лучшей части дворянской интеллигенции демократическими идеями был длитель­ ным, подготовленным задолго до заграничных походов всей суммой демократических идей России и Европы, от энциклопедистов до Радищева и публицистики эпохи французской революции .

События русской жизни начала X I X века и прежде всего — Отечественная война 1812 года, ставя перед передовой частью дво­ рянской молодежи проблему народа, его прав и роли в истории, народности в литературе, — разбивали «маленькую философию» 2 дворянских идеологов карамзинского лагеря и создавали благопри­ ятные условия для усвоения демократических идей .





Выяснить значение передовой недворянской мысли начала X I X века, роль демократической профессуры (Мерзляков, А. П. Ку­ ницын, H. Н. Сандунов, Л. Цветаев и др.) и таких писателей, как И. А. Крылов, А. X. Востоков, Н. И. Гнедич,3 В. Т. Нарежный для формирования идеологии декабризма, — очередная задача науки .

Необходимость изучения недворянского лагеря общественной мысли первой четверти X I X века диктуется также тем, что в мировоззрении деятелей последующего, демократического периода не все было пре­ емственно связано с системой воззрений дворянских революционе­ 1 В. И. Л е н и н. Сочинения, т. 23, стр. 237 .

2 Выражение К. Н. Батюшкова в письме к Н. И. Гнедичу (ок­ тябрь 1812 г.). К. Н. Б а т ю ш к о в. Сочинения, т. 3. СПб., 1886, стр. 209 .

3 Относительно Востокова и Гнедича вопрос этот поставлен в работах В. Н. О р л о в а «Русские просветители 1790— 1800-х годов», изд. 2-е. М., 1953, и И. Н. М е д в е д е в о й в е б. «Дека­ бристы и их время». М.—Л., 1951 .

ров. Наряду с герценовским путем — от революционности, далекой от народа, к демократизму — существовал и другой путь формиро­ вания передовой идеологии: от демократизма стихийного, зачастую весьма далекого от политического протеста, — к общественному ра­ дикализму .

Все это заставляет считать задачу изучения недворянского ла­ геря литературы первой четверти X I X века вполне назревшей. Од­ нако перед исследователем этого вопроса встает целый ряд трудно­ стей. Интересующий его лагерь не занимал господствующего положения в литературно-общественной жизни эпохи. Отчасти по­ этому у него не было ни отчетливо сформулированных принципов, ни признанных литературных руководителей. Последнее обстоятельство вызывает настоятельную потребность углубленного изучения всего лагеря, причем так называемые «второстепенные» деятели, вроде, например, В. С. Сопикова,1 В. Г. Анастасевича,2 3. Буринского и других, ни в коем случае не должны быть упускаемы из виду .

При всем различии в позиции и значении такого рода деятелей есть нечто, объединяющее их: никто из них не может быть включен ни в одну из современных им дворянских литературно-общественных группировок. В этом отношении, например, попытка осмыслить твор­ чество Мерзлякова в рамках карамзинизма3 так же вызывает воз­ ражения, как и полемическое причисление его последователями Карам­ зина к лагерю шишковистов (см., например, «Видение на берегах Леты» К. Н. Батюшкова). Вместе с тем творческое лицо каждого из перечисленных деятелей, от Куницына, приближавшегося к целостной системе воззрений в духе боевой демократической философии X V III века, до наивно-царистских настроений, сочетавшихся со стихийной ненавистью к дворянам, в творчестве незначительного поэта-крестьянина И. Варакина, 4 настолько своеобразно, что трудно 1 О мировоззрении Сопикова см. П. Н. Б е р к о в. «Идеологи­ ческая позиция В. С. Сопикова в «Опыте российской библиогра­ фии».— «Советская библиография», 1933, № 1—3, стр. 139— 155, и в работе Ю. Г. О к с м а н а «Из истории агитационной литературы 20-х годов» в сб. «Очерки из истории движения декабристов». М.,

1954. Здесь же, на стр. 495, указана литература вопроса .

2 Об Анастасевиче см.: М. А. Б р и с к м а н. В. Г. Анастасевич (Из истории русской библиографии). Автореферат. Л., 1956, и его же статью: В. Г. Анастасевич и вопросы теории библиогра­ фии. «Труды Ленинградского государственного библиотечного инсти­ тута им. Н. А. Крупской», т. 1. Л., 1956 .

8 См. И. Н. Р о з а н о в. Русская лирика. М., 1914 .

4 В письме к Анастасевичу Варакин от имени крепостных крестьян писал: «Не мы виноваты, что не имеем случаев пока­ зать в себе Колумбов и Картезиев или Катонов, Сципионов и Су,найти единую формулу, характеризующую весь этот обширный обще­ ственно-литературный лагерь .

К тому же, если в условиях широкого размаха крестьянских выступлений и общей предгроз.овой атмосферы «великой весны девя­ ностых годов» 1 смогла возникнуть на гребне народного возмущения целостная революционная теория А. Н. Радищева, идеологически обобщавшая освободительную борьбу крестьян, то в начале X I X века сложилась иная обстановка. Как указывает исследователь­ ница этого вопроса, «в первые три пятилетия ( X I X в. — Ю. Л.) количество волнений падало». 2 Но дело не только в сокращении (не столь уж значительном) абсолютного числа крестьянских восстаний, а в резкой консолидации в конце X V III века сил того аппарата по­ давления, который находился в руках дворянского государства. По­ ложение крестьян не улучшилось, и сила ненависти их к помещикам не ослабла, однако вылиться в широкое выступление, в крестьян­ скую войну, их недовольству было значительно труднее, чем в по­ следней трети X V III века. Вспышки крестьянских восстаний стал­ кивались со старательно укрепляемой машиной феодально-крепостни­ ческого государства и часто подавлялись, прежде чем успевали вылиться в массовые выступления. Потребовалось резкое изменение соотношения общественных сил в стране для того, чтобы к 1860-м годам начала складываться революционная ситуация .

Понижение относительной мощи крестьянских выступлений со­ здавало обстановку, не похожую на предреволюционную атмосферу, определившую деятельность Радищева. Бесспорно, известную роль сыграл и спад революционного движения в Европе, а также и внут­ ренняя противоречивость развития демократической мысли после революции во Франции. Новая ситуация отразилась и в умах совре­ менников — деятелей антидворянского лагеря. Борьба против крепостнически-сословного строя сочетается у них с иллюзорными надеж­ дами на противопоставляемого дворянам царя .

В период, когда дворянская революционность еще оставалась единственно возможной формой политического протеста и вместе с тем уже назревал переход к новому, более высокому этапу (чтб требовало осмысления исторической ограниченности декабристов), воровых, но виноваты оковавшие нас» (Рукописный отдел Государ­ ственной Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. Собрание русских автографов. Варакин. К-4, л. 25 об.) .

1 А. И. Г е р ц е н. Полное собрание сочинений и писем, т. 9 .

П., 1919, стр. 270 .

2 И. И г н а т о в и ч. Крестьянские волнения первой четверти X I X в. — «Вопросы истории», 1950, № 9, стр. 49 .

отрицательное отношение к барству в отдельных случаях даже при­ водило некоторых деятелей, например Н. И. Надеждина, к глубоко ошибочному, но исторически объяснимому отрицанию революционной борьбы вообще .

Противоречия сказывались и в эстетической программе. Рево­ люционность Радищева позволила ему создать законченную, созна­ тельно противопоставленную дворянскому искусству эстетическую систему. Потеря революционности приводила и к утрате целостного характера художественной программы. Критически относясь к кори­ феям дворянской литературы своей эпохи, деятели демократического лагеря не могли противопоставить им положительной системы воз­ зрений на искусство. Поэтому они вынуждены были или обращаться к теоретически отрицаемым ими же принципам дворянской эстетики, или, чаще всего, облекать стихийное стремление сблизить литературу с действительностью в форму защиты устаревших уже в эту пору художественных принципов (в этой связи знаменательна постоянная апелляция к творчеству Ломоносова). Создание реалистической худо­ жественной теории стало возможным только на новом историческом этапе, в эпоху Белинского .

Алексей Федорович Мерзляков (1778— 1830) прожил жизнь, не богатую внешними событиями. Сын мелкого провинциального купца, он был отдан учиться в Пермское народное училище. Здесь тринадцати лет от роду он написал оду на мир со Швецией, кото­ рая была прислана в Петербург и обратила на себя внимание. Стихо­ творение было опубликовано в журнале «Российский магазин», а автор переведен в Москву, в университетскую гимназию. Дальнейшие события в жизни Мерзлякова почти исчерпываются его послужным списком. Студент, бакалавр, кандидат, магистр, доктор, адъюнкт, экстраординарный профессор, ординарный профессор и, наконец, с 1817 года до самой смерти в 1830 году, декан — все ступени уни­ верситетской лестницы были пройдены Мерзляковым за более чем четверть века преподавательской работы .

Жизнь Мерзлякова протекала в окружении университетской про­ фессуры, имевшей в эту эпоху отчетливо демократический характер .

Вспомним, что в 1802 году Карамзин в «Вестнике Европы» сооб­ щал как о событии исключительного значения о том, что в России на университетскую кафедру поднялся первый профессор-дворянин .

Н. И. Греч вспоминал, как родственники его досадовали на то, что он «избрал несовместное с дворянским звание учителя».1 В 1793 году автор реакционной брошюрки «Мысли беспристрастного гражданина о буйных французских переменах» особенно опасался воздействия демократических идей на «народ,*1состоящий из попов, * стряпчих, профессоров, бродяг .

..» 2 Показательно аристократическое презрение, с которым мальчик Вяземский в детской эпиграмме тре­ тировал Мерзлякова как «школьного учителя», равно как и про­ явившаяся при этом в поведении профессора гордость разночинца.34 Поэт-ученый, эрудит, организатор публичных лекций и литера­ турных обществ, независимый перед начальством, угрюмый и не­ ловкий в чуждой ему обстановке светского общества и вместе с тем острослов и весельчак в товарищеском кругу \ — Мерзляков всем своим человеческим обликом был чужд дворянской среде. Менее всего он напоминал тот образ поэта, который создавала карамзинистская традиция. Его нельзя было назвать ни «праздным ленив­ цем», ни «баловнем счастья». Не только горькая трудовая жизнь интеллигента-разночинца, но и весь круг творческих интересов сближал Мерзлякова с миром художников-профессионалов, актеров, скульп­ торов, граверов, музыкантов. Дворянская культура чуждалась про­ фессионализации. Когда граф Ф. П.

Толстой решил посвятить свою жизнь живописи, ему пришлось столкнуться с резким осуждением:

«Все говорили, будто бы я унизил себя до такой степени, что наношу бесчестие не только моей фамилии, но и всему дворянскому сосло­ вию». 5 Если литература карамзинистов замыкалась в рамки «изящ­ ной словесности», то, в представлении Мерзлякова, труд писателя, с одной стороны, сливался с разысканиями ученого-комментатора, переводчика, мыслью теоретика, с другой — вторгался в сферу му­ зыки, актерского мастерства, изобразительных искусств .

Исследовательская традиция узаконила образ Мерзлякова как благонамеренного чиновника на кафедре, автора хвалебных од. Изу­ чение материалов рисует, однако, совсем иной политический облик ученого и поэта. В идейном развитии Мерзлякова решающую роль сыграло сближение его в конце 1790-х годов с Андреем Ивановичем 1 Н. И. Г р е ч. Записки о моей жизни. М.—Л., 1930, стр. 241 .

2 Мысли беспристрастного гражданина о буйных французских переменах. СПб., 1793, стр. 4—5. Неоговоренный курсив здесь и дальше мой. — Ю. Л .

8 См. «Старина и новизна», кн. 20. М., 1916, стр. 188— 189 .

4 «Алексей Федорович острил беспрестанно. Нет человека лю­ безнее его, когда он наоаспашку» (С. П. Ж и х а р е в. Запуски со­ временника. М.—Л., 1955, стр. 12) .

5 Ф. П. Т о л с т о й. Записки. — «Русская старина», 1873, кн. 1., стр. 126 .

Тургеневым, старшим сыном известного масона и директора Москов­ ского университета Ивана Петровича Тургенева. Вскоре возник дру­ жеский кружок, объединивший с Мерзляковым и Андреем Тургене­ вым В. А. Жуковского, А. С. Кайсарова и А. Ф. Воейкова, а также подрастающего Александра Ивановича Тургенева. Как видно из днев­ ника Андрея Тургенева, в 1799— 1800 годы он встречается с Мерзляковым почти ежедневно. Они вместе посещают театр, спорят на литературные темы, зачитываются Шиллером, Гете, даже пишут совместно стихи и переводят «Вертера» .

В возникшем в январе 1801 года Дружеском литературном об­ ществе Мерзляков и Андрей Тургенев играют руководящую роль .

Мерзляков составляет устав общества и в двух речах (12 и 19 января 1801 года) определяет его задачи. Главная из них — это подготовка к активному, самоотверженному служению родине. Речь 12 января кончалась словами: «Напомню вам только одно имя, одно любезней­ шее имя, которое составляет девиз нашего дружества, всех наших трудов, всех наших желаний. Скажите, не написано ли на сердцах ваших: «Жертва отечеству».

Итак, мы даем друг другу руки во взаимной доверенности и под благословляющею дланию отечества поем наставшему веку:

Да на наши жертвы дышит Благодать, успех святый, Да рука твоя напишет Наш обет на деке бытий!» 1 Дневник Андрея Тургенева не оставляет сомнений в политиче­ ских настроениях друзей в эти годы. В запуганной павловским тер­ рором Москве друзья осуждали деспотизм, мечтали о гражданствен­ ных подвигах и часто непосредственно касались положения России .

Ноябрьским утром 1799 года Андрей Тургенев встретил на улице плачущую крестьянку. «Ее спросили, и она с воем же сказала, что у ней отдают в солдаты мужа и что остается трое детей». Записав эту сцену, Тургенев сразу же обобщил: «Царь народа русского! Сколько горьких слез, сколько крови на душе твоей». Интересно, что перво­ 1 Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР (Пушкинский дом). Архив братьев Тургеневых, № 618, л. 24 об .

В дальнейшем сокращенно: «Архив бр. Тургеневых». Некотооые цитаты из приводимых в дальнейшем материалов «Архива бр. Тур­ геневых» были уже использованы в работах В. М. Истрина и В. И. Резанова. Однако, поскольку границы цитат в названных статьях и в нашей работе, как правило, не совпадают, даем ссылку непосредственно на архивный источник .

начальный текст был абстрактнее: «Цари, цари, сколько горьких слез на душе вашей!» 1

В октябре 1800 года Андрей Тургенев записал в своем дневнике:

«Россия, Россия, дражайшее мое отечество, слезами кровавыми оплакиваю тебя: тридцать миллионов по тебе рыдают! Но пусть они рыдают и терзаются! От этого услаждаются два человека, их утуч­ няет кровавый пот их; их утучняют горькие слезы их; они услажда­ ются; на что им заботиться! Но если этот бесчисленный угнетенный народ, над которым вы так дерзко, так бесстыдно, так бесчеловечно ругаетесь, если он будет действовать так, как он мыслит и чувст­ вует, вы — ты и бесчеловечная, сладострастная жена твоя — вы бу­ дете первыми жертвами! Вы бы могли облегчить его участь, и это бы ничего вам не стоило!» Хотя и написанное было достаточно смело, но далее ход мысли А. Тургенева принял такой оборот, что автор не решился доверить ее бумаге и целую строку заменил точ­ ками. Затем идет не менее красноречивый текст: «Тебя наградят бла­ гословение миллионов, тебя наградит твоя совесть, которая тогда пробудится для того, чтобы хвалить. Отважься! Достигай этой на­ грады!» 23 Достаточно сравнить этот текст с речами А. Ф. Воейкова в *

Дружеском литературном обществе, 8 чтобы понять, о чем идет речь:

зачитывающийся «Заговором Фиеско» и «Эгмонтом» Тургенев меч­ тает о подвиге тираноборца, который «отважится» спасти родину от деспота .

По мнению Андрея Тургенева, законы выше воли самодержца .

Весной 1800 года он записал в дневнике: «Вышел «Царь», поэма М и х аи л а Мдтвеевича Хераскова. И седой старик не посты­ дился посрамить седины своей подлейшими ласкательствами и, при­ том, безо всякой нужды.

Какое предисловие! Какой надобно иметь дух, чтобы так нагло, подло, бесстыдно писать от лица истины, какая мораль:

Законов выше княжеские троны!

И ему семьдесят лет, и его никто ни в чем не подозревает, и он же после будет говорить, что проповедовал истину, исправлял людей, 1 Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 5 .

2 Там же, л. 73 об. — 74. Резко отрицательное отношение Андрея Тургенева и Мерзлякова к правительству Павла I исключает воз­ можность истолкования цитаты как обращения к царю .

3 См. об этом: Ю. Л о т м а н. Стихотворение Андрея Тургенева «К отечеству» и его речь в Дружеском литературном обществе .

«Литературное наследство», № 60. М.—Л., 1956, стр. 325—327 и 336 .

был гоним за правду! Они и не чувствуют, как унижают и riocpaiAляют поэзию!» 1 Молодой Мерзляков разделял политические настроения своих друзей. Об этом достаточно красноречиво говорит написанная им в связи с событиями 11 марта 1801 года «Ода на разрушение Вавилона» .

М. П. Полуденский, редактируя в 1867 году сочинения Мерзлякова, в соответствии с общим реакционно-казенным духом издания, вклю­ чил это стихотворение в раздел «духовных». Между тем политиче­ ский смысл оды очевиден. М. А. Дмитриев в своих мемуарах, отме­ тив, что ода возбудила всеобщее внимание, продолжает: «Многие обвиняли Мерзлякова за эту оду, находя в ней некоторые примене­ ния к смерти императора Павла. Действительно, Мерзляков написал это стихотворение вскоре по его кончине». 2 «Ода на разрушение Вавилона» по своему политическому под­ тексту примыкает к «Оде достойным» Востокова и «Оде Калистрата»

И. М. Борна.

Как и в этих произведениях, в ней содержится намек на убийство Павла I:

Тиран погиб тиранства жертвой, Замолк торжеств и славы клич, Ярем позорный прекратился, Железный скиптр переломился, И сокрушен народов бич1 Стихи эти совпадают по общей направленности с выступлениями ряда других членов Дружеского литературного общества. Воейков, также явно намекая на современность (речь была произнесена неза­ долго до убийства Павла I), предлагал слушателям бросить «патрио­ тический взгляд на Россию» во время Бирона: «Мы увидим ее обре­ мененную цепями, рабствующую, не смеющую произнести ни одного слова, ни одного вопля против своих мучителей; она принуждена соплетать им лживые хвалы тогда, когда всеобщее проклятие воз­ греметь готово». 3 Стихотворение Мерзлякова, вероятно, было произ­ несено на заседании Дружеского литературного общества 11 мая 1801 года. На этом собрании общества, которое, может быть, не слу­ чайно состоялось в день двухмесячной годовщины событий 11 марта, Воейков произнес речь «О предприимчивости», говоря, что она «свергает с престола тиранов, освобождает народы от рабства». 4 1 Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 54 об .

2 М. А. Д м и т р и е в. Мелочи из запаса моей памяти. М., 1869, стр. 165— 166 .

3 Архив бр. Тургеневых, № 618, л. 26 об .

4 Там же, л. 110 .

Ода Мерзлякова звучит в тон дневниковым записям АндрёЛ Тургенева и речам Воейкова. Павел — «мучитель», «чудовище зем­ ли», он «варварской десницей — соделал целый мир темницей». Сти­ листически примыкая к ломоносовско-державинской традиции в ли­ рике, политической по содержанию и условно библейской по системе образов, «Ода на разрушение Вавилона» своим антимонархическим пафосом напоминает стихотворения поэтов Вольного общества лю­ бителей словесности, наук и художеств. Тиран — «ужас наших дней», труп его лежит Лишенный чести погребенья;

А там — свистит дух бурный мщенья Против сынов твоих сынов .

Рази, губи, карай злой род, Прокляты ветви корня злого;

В них скрыта язва, гибель нова, В них новый плен для нас растет!

Критическое отношение к политическим порядкам в России Мерзляков сохранил и в начале нового царствования. Весной 1801 года он произнес в Дружеском обществе речь «О трудностях учения», посвященную препятствиям, стоящим на пути молодого поэта и ученого-разночинца. «Бедность, зависть, образ правления — все воору­ жается против него, — нельзя вместе думать о науках и о насущном хлебе; молодой человек берется за книгу и видит подле себя голод­ ную мать и умирающих братьев на руках ее...» Особенно примеча­ тельны следующие строки: «Я не хочу говорить о правлении; еще лежат на российском пегасе тяжелые камни и не позволяют ему воз­ выситься». 1 Зато в республиканской Греции «правление греков...способствовало тому, что поэзия греческая носит на себе особли­ вый божественный отпечаток». 2 В сентябре 1802 года Мерзляков писал Александру Тургеневу и 1 Архив бр. Тургеневых, № 618, л. 106. В. И. Резанов ошибался, полагая, что цитированное высказывание имело в виду «меры импе­ ратора Павла против литературы» (И з разысканий о сочинениях В. А. Жуковского, вып. 2. Пг„ 1916, стр. 135). Изучение рукописен убеждает, что речь «О трудностях учения» была произнесена в пер­ вых числах мая 1801 г .

2 А. М е р з л я к о в. О духе, отличительных свойствах поэзии первобытной и о влиянии, которое она имела на благополучие на­ родов. В публичном собрании имп. Московского университета июня 30 дня 1808 г. М., С1808, стр. 16 .

Андрею Кайсарову о свЬей вражде к «превосходительным собакам, которые всегда бывают злее обыкновенных». И тут же в харак­ терном тоне продолжал: «Говорят, что у нас при дворе великие перемены: но мне жаль бумаги на описание перемен придворных».1 В беседах с Андреем Тургеневым, в спорах на заседаниях Дружеского литературного общества вырабатывалась и художественная программа Мерзлякова. Ранние произведения поэта создавались под сильным влиянием сначала ломоносовской одической традиции, а затем — поэтического новаторства Державина. Так, например, «Ода на разрушение Вавилона» обнаруживает не только тематическое, но и стилистическое влияние державинской оды «Властителям и судиям» .

Характерны в этом отношении «зрительные» эпитеты:

Твой дом есть ночь, твой одр — гниенье, Покров — кипящий рой червей!

Создание политической лирики на основе конкретно-чувственной си­ стемы образов — типичная черта державинской поэзии .

Распространившееся в 90-е годы X V III века влияние Карамзина прошло мимо Мерзлякова в первый период его творчества, зато мимо него не прошла борьба с карамзинизмом. Как видно из днев­ ника Андрея Тургенева, 20 декабря они вдвоем спорят с Жуков­ ским, доказывая, что Карамзин «был более вреден, нежели полезен литературе нашей».2 В конце марта 1801 года Андрей Тургенев развил эту же мысль в речи «О русской литературе», произнесенной на заседании Дружеского литературного общества. Сопоставление речи и дневниковой записи демонстрирует полное совпадение всех основных положений, и, следовательно, речь может рассматриваться как выражение мнения обоих «корифеев» общества, как называл старшего Тургенева и Мерзлякова Александр Иванович Тургенев .

Речь проникнута резким осуждением современного состояния рус­ ской литературы, и в первую очередь карамзинизма .

Литературное направление Карамзина осуждается прежде всего за отказ от гражданственной тематики, за отвлечение внимания пи­ 1 М. И. С у х о м л и н о в. А. С. Кайсаров и его литературные друзья. — «Известия Отделения русского языка и словесности Ака­ демии наук», СПб., 1897, т. 11, кн. 1, стр. 27 и 29 .

2 Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 76 об .

сателя от « ёы сокого » содержания к литературной обработке и Изя­ ществу слога. Карамзин «слишком склонил нас к мягкости и разнеженности. Ему бы надлежало явиться веком позже, тогда, когда бы мы имели уже более сочинений в важнейших родах; тогда пусть бы он в отечественные дубы и лавры вплетал цветы свои... Он вреден потому еще более, что пишет в своем роде прекрасно; пусть бы рус­ ские продолжали писать хуже и не так интересно, только бы зани­ мались они важнейшими предметами, писали бы оригинальнее, важ­ нее, не столько применялись к мелочным родам, пусть бы мешали они с великим уродливое, гигантское, чрезвычайное; можно думать, это очистилось бы мало-помалу. Смотря на общий ход просвещения и особенно литературы в целом, надобно признаться, что Херасков больше для нас сделал, нежели Карамзин» .

Последнюю фразу нельзя истолковывать как идеализацию твор­ чества Хераскова — отношение к нему Андрея Тургенева, как мы видели, было отрицательным. Резко-критическая статья Мерзлякова о «Россиаде», напечатанная в 1815 году в «Амфионе», по свидетель­ ству самого автора, отражала мнения, родившиеся «в незабвенном.. .

любознательном обществе словесности»;1 т. е. Дружеском литера­ турном обществе. Речь шла о предпочтении «важной», эпической поэ­ зии «легкой», салонной .

D речи Андрея Тургенева Карамзину противопоставлен Ломоно­ сов: «Мы... имели Петра Великого, но такой человек для русской литературы должен быть теперь второй Ломоносов, а не Карамзин». 2 Однако и в данном случае имелась в виду государственная, граждан­ ская тематика, патриотический пафос поэзии Ломоносова, а не его 1 «Амфион», М., 1815, № 1, стр. 51. Ср. в речи «О поэзии и о зло­ употреблении оной» Андрея Тургенева: «Херасковы! Державины!

Вы хотите прославлять его (Александра I, — речь идет об оде Хераскова «Как лебедь на водах Меандра...» и «Гимне кротости»

Державина. — Ю. Л,). Но вы то же говорили и о тиранах, вы по­ казывали те же восторги! Мы вам не верим! Молчите и не посрам­ ляйте себя своими похвалами» (Архив бр. Тургеневых, № 618, л. 74). И в данном случае позиция Андрея Тургенева и Мерзлякова совпадала. Характерен резкий отзыв последнего о Державине в пись­ ме Жуковскому от 7 июня 1804 г.: «Державин выдал анакреонти­ ческие песни... этот Анакреон пел при Павловом дворе и Павла самого иногда под именем Феба, иногда Амура...» («Русский архив», 1871, № 1, стр. 0148. Подлинник в архиве Жуковского в Государ­ ственной Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, оп. 2, ед. хр. 73, л. 146 об.) .

2 А. Ф о м и н. Андрей Иванович Тургенев и Андрей Сергее­ вич Кайсаров. Отдельный оттиск из журнала «Русский библио­ фил», СПб., 1912, стр. 28 .

tMCfeka Нолйтических идей. \ 1рославлению царей в поэзии Тур­ генев противопоставлял воспевание политической свободы. В речи «О поэзии и о злоупотреблении оной» он спрашивал: «Отчего поэты, законодатели смертных, иэъяснителн таинств божества, теперь не что иное, как подлые любимцы пышности, рабы суетности и тщесла­ вия». Далее следовала резкая оценка «предметов» поэзии Ломоно­ сова: «Смею сказать, что великий Ломоносов, творец российской поэзии, истощая свои дарования на похвалы монархам, много поте­ рял для славы своей. Бессмертная муза его должна бы избрать предметы столь же бессмертные, как она сама; в глазах беспристра­ стного потомства, со дня на день менее принимающего участия в героях его, должны, наконец, и самые песни его потерять цены своей .

Прославляй великие дела Петра, прославляй дела Елизаветы, Анны, Екатерины, но не возобновляй ежегодно торжественных песней на день их рождения, тезоименитства, вступления на престол и проч .

Бог, природа, добродетели, пороки, одним словом моральная натура человека со всеми бесконечными ее оттенками — вот предметы, до­ стойные истинного поэта!» 1 Как следует понимать последнюю фразу, видно из того, что Ломоносову противопоставляется Тиртей — «песнопевец», который «вливает в целые тысячи воинов дух неустра­ шимости, стремление победить или умереть за отечество». В такой поэзии он видел ее «бессмертное происхождение», в песнях поэта — «вдохновение небес».2 Как увидим, именно к Тиртею обратился и Мерзляков .

Идеалом поэта — создателя поэзии «высокой», вдохновенной, «важной» и свободолюбивой одновременно — для Мерзлякова, Ан­ дрея Тургенева, Андрея Кайсарова в эти годы был Шиллер. Увле­ чение бунтарской поэзией молодого Шиллера, его драмами «Разбой­ ники», «Коварство и любовь», «Заговор Фиеско», «Дон Карлос»

приобретало характер пламенного поклонения. Шиллер противо­ поставляется Карамзину. «Что ни говори истощенный К ар ам зи н, — записывал Андрей Тургенев в дневнике осенью 1799 года, — но, как ни зрела душа его, он не Ш иллер!»3 Открывая 19 января 1801 года Дружеское литературное обще­ ство, Мерзляков начал речь с чтения по-немецки гимна Шиллера 1 Архив бр. Тургеневых, № 618, л. 73—73 об .

2 Там же, л. 72 об .

8 Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 11. Как видно из письма А. Кайсарова к Андрею Тургеневу (1802), противопоставление Шиллера Карамзину в кругу Дружеского общества было в изве­ стной мере традиционным (см. Архив бр. Тургеневых, № 50, л. 145) .

2 А. Мерзляков *К радасти», В дневнике Андрея Тургенева читаем: «И з всех im* телей я обязан Шиллеру величайшими (курсив оригинала. — Ю. Л.) наслаждениями ума и сердца. Не помню, чтобы я что-нибудь читал с таким восторгом, как « C a b a le u^nd Liebe» в первый раз и ничья философия так меня не услаждает... А «Песнь к радости» как на меня подействовала в первый раз, этого я никогда не забуду».1 В сообществе с Андреем Тургеневым Мерзляков переводит «Вертера» Гете, «Коварство и любовь» Шиллера (первый перевод сохра­ нился, второй утрачен). 2 Возникает проект совместного (Мерзляков, Андрей Тургенев и Жуковский) перевода «Дон Карлоса»,3 причем на Мерзлякова возлагается перевод «той сцены, где Поза говорит с королем».4 Когда Андрей Тургенев перевел гимн Шиллера * «К радости» (сохранились лишь черновики), Мерзляков пишет по­ дробный разбор перевода.6 Вероятно, в 1801 году Мерзляковым было написано обширное стихотворение в форме послания Вертера Шарлоте. Особенное сочувствие вызывает бунтарство Карла Моора .

В дневнике Андрея Тургенева находим характерную запись: «Нет, ни в какой французской трагедии не найду я того, что нахожу в „Разбойниках” ». Тургенев, говоря о Карле Мооре, восклицает: «Брат мой! Я чувствовал в нем совершенно себя !»6 С Мерзляковым он спорил о «разбойничьем чувстве». Андрей Кайсаров в записке Андрею Тургеневу, одной из тех, которыми обменивались друзья, живя в Москве, писал: «Ну, брат, прочел я «Разбойников». Что это за пиеса! Случилось мне последний акт читать за обедом, совсем пропал на ту пору у меня аппетит к еде, кусок в горло не шел и волосы становились дыбом. Х ват был покойник Карл Макси­ милианович!» 7 Шиллер воспринимался в кругу Дружеского общества как певец попранной человеческой свободы и прав личности. Услыхав от Ан­ дрея Кайсарова об издевательстве командира над унтер-офицером, вынужденным молча смотреть на бесчестие собственной жены, Андрей Тургенев видит в этом частный случай издевательства над человеком (в унтер-офицере его привлекает противоречие между рабским полоАрхив бр. Тургеневых, № 272, л. 14 об .

2 См. дневник Андрея Тургенева. Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 51 об .

3 См. там же, л. 70 об .

4 См. письмо Андрея Тургенева Жуковскому (лето 1799), Архив бр. Тургеневых, № 4759, л. 7 об .

6 См. письмо Андрея Тургенева Жуковскому (1802); там же, л. 47 .

6 Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 56 об .

7 Там же, № 50, л. 192 об .

женйем и сердечной добротой) и записывает в дневнике: «Если 6ь1 Шиллер, тот, которого я называю «моим Шиллером», описал это молчание во всех обстоятельствах!» И далее: «Это огненное, нежное сердце, давимое, терзаемое рукою деспотизма — лишенное всех прав любезнейших и священнейших человечества — деспотизм ругается бессильной его ярости и отнимает у него, отрывает все то, с чем бог соединил его».1 Антифеодальные, демократические идеи X V III века восприни­ мались ведущей группой Дружеского литературного общества не в их непосредственном, наиболее последовательном варианте, представ­ ленном во Франции предреволюционной демократической филосо­ фией, в России — Радищевым, но в форме бунтарства и свободомыс­ лия, характерного для молодых Гете и Шиллера .

Революционная теория Радищева была неразрывно связана с общими принципами материализма. Не случайно развитие его фило­ софской мысли началось с изучения Гельвеция: идея оправданности человеческого эгоизма, права индивидуума на максимальное счастье, которое, в условиях ' общественно-справедливого строя, обеспечит максимальное счастье и народу — сумме таких индивидуумов, — \ежит в основе этики Радищева .

Материалистическая этика X V III века оказалась чужда деяте­ лям Дружеского литературного общества. Зато им было близко шиллеровское сочетание антифеодального демократического пафоса с осу­ ждением материализма. Специфические условия России начала X I X века, как мы уже говорили, сильно затрудняли усвоение демо­ кратической системы идей X V III века, наследия французских мате­ риалистов и Радищева в их полном объеме. Истолкование антифео­ дальных лозунгов Шиллером больше привлекало участников Друже­ ского литературного общества. В этом отношении знаменательно, что имена философов-материалистов в сохранившихся дневниках и пере­ писке членов общества почти не упоминаются. В дневнике Андрея Тургенева зафиксирована беседа его с Мерзляковым, в которой дана резко отрицательная характеристика Вольтера.2 Любопытно, что из французских писателей ближе всего членам кружка оказались Руссо, ценимый не ниже, чем Шиллер, и Мабли, воспринятый не как философ-коммунист, а-как суровый судья совре­ менности, проповедник героического стоицизма античных республи­ 1 Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 24 об. Через несколько дней он записал в дневнике: «А я все думаю об этом молчании»

(л. 25) .

2 «Дерзость, ругательства, эгоизм — главные черты его фило­ софии» (Архив бр. Тургеневых, № 271, л. 9 об.) .

* 19 канцев, как писатель, осуждающий Мораль, основанную на личной пользе, и противопоставляющий ей этику древней Спарты. В письме, адресованном Мерзлякову и Жуковскому, Андрей Тургенев сооб­ щал, что Мабли «вселил» в него «твердость и спокойствие, презре­ ние к глупым обстоятельствам... » 1 Мерзляков был прочнее, чем Андрей Тургенев, связан с традицией просветительской философии X V III века. Однако в этот период черты сходства в их взглядах были гораздо глубже, чем различие между будущим профессоромразночинцем и начинающим поэтом передового дворянского лагеря .

Охарактеризованная система воззрений определила и подход Мерзлякова и Андрея Тургенева к поэзии. На первый план выдви­ гается высокая гражданская лирика, противостоящая субъектив­ но-лирической тематике карамзинистов, культуре альбомной поэзии, салонным «безделкам». Опытом создания героической свободолюби­ вой поэзии было стихотворение Андрея Тургенева «К отечеству» .

К подобным же попыткам следует отнести «Оду на разрушение Вави­ лона» Мерзлякова, его стихотворение «Слава» и переводы из Тиртея. «Ода на разрушение Вавилона», хотя и написана позже стихотворения «Слава», традиционна по своей художественной си­ стеме. Стихотворение «Слава» в этом отношении вносит много но­ вого .

Ранние стихи Мерзлякова свидетельствуют о политической благонамеренности автора. Перелом в идейных настроениях поэта совершился, видимо, в 1799— 1800 годы, совпав со временем сбли­ жения с Андреем Тургеневым. 8 сентября 1800 года Мерзляков пи­ сал Жуковскому: «Когда кончится это шальное для меня время?

Когда попаду я на путь истинный?.. Как бы ты назвал это состоя­ ние, в котором я теперь хочу делать и не делаю; хожу, задумавшись, йз одного угла в другой, бегаю как бешеный по улицам, ругаюсь со всеми? Сумасшествие! Не так ли? По крайней мере я чувствую, что это кризис, кризис для всего меня, решительная лихорадка для моих муз». 2 Изменения во взглядах Мерзлякова определили интерес его к политической тематике в поэзии. Политическое содержание стихо­ творения определено общей позицией поэта. Идея прав человека в 1 Архив бр. Тургеневых, № 4759, л. 29 об .

2 «Русская старина», 1904, № 5, стр. 445 .

стихотворении «Слава» развивается как мысль о всеобщем брат­ стве людей, примиренных в гармонии общечеловеческого единства:

–  –  –

Осуществление гуманистических, антифеодальных идей мыс­ лится не как результат борьбы с угнетателями, а как всеобщее при­ мирение, альтруистический отказ от своекорыстного эгоизма, ува­ жение даже во враге человека:

–  –  –

Идеал гармонического общества для Мерзлякова мыслился лишь как часть всеобщей гармонии вселенной.

Слава, сливающая людей в общество, соединяет миры в стройное единство:

–  –  –

Связь «Славы» с гимном «К радости» Шиллера раскрывается не столько в сходстве размера (четырехстопный хорей), строфиче­ ского построения (чередования хора и корифея), не столько в сход­ стве отдельных высказываний, сколько в близости основополагаю­ щей мысли, излагая которую, Андрей Тургенев писал в дневнике:

«Правду говорил мой Шиллер, что есть минуты, в которые мы равно расположены прижать к груди своей и всякую маленькую былинку, и всякую отдаленную звезду, и маленького червя, и все обширное а творение».1 Задумав стихотворение «Весна», Андрей Тургенев ре­ шает закончить его призывом «к людям», — «чтобы они покорились любви, т. е. небольшой гимн к любви. Все в связи» .

Последнее положение интересно. В системе материалистической философии X V III века исходной точкой морали была собственная польза отдельной личности. «Польза, как мы уже сказали, должна быть существенным мерилом для людских суждений»,— говорил Гольбах.2 «Деяния человека не суть бескорыстны», — писал А. Н. Радищев. 3 Имея четко антифеодальный смысл, подобная точка зрения рассматривала личное благо отдельного человека как высшую цель общественного союза. Именно в обществе, если оно справедливо, человек приобретает наибольшую личную свободу. Последовательно проводя эту мысль, Радищев пришел к смело сформулированной идее: естественное право, т. е. безграничная свобода человека, не уничтожается в обществе (последнее положение было общим местом философии X V III века), а, напротив, именно в обществе возникает;

в естественном состоянии естественное право существует лишь как возможность. «В общественном же положении естественное право за­ ключает в себе всю возможность деяния и есть неограниченно».4 Общество распадалось на бесчисленные человеческие единицы, свя­ занные совпадением личного и общего блага. С идеалистической точки зрения подобный подход воспринимался как освящение эго­ изма и раздробление единого человеческого союза на единицы. Идея всеобщей связи, единства, гармонии воспринималась как противосто­ ящая материалистической морали. В эпиграмме «Философский эго­ ист» Шиллер противопоставлял учению о себялюбии как основе морали идею всеобщей объединяющей вселенную любви:

Самодостаточно, мнишь ты, уйти из чудесного круга В мире, где все существа связаны цепью живой?

Как же хочешь ты, нищий, прожить, на себя полагаясь, Если взаимностью сил держится.вечность сама? 5 Воззрения Шиллера перекликались с характерным для Мерзля­ кова и Андрея Тургенева и повлиявшим на концепцию «Славы» со­ четанием демократического пафоса прав личности, достоинства чело­

–  –  –

п века как высшей внесословной ценности — и идеалистического осуж­ дения пользы как принципа морали. «Космизм» художественных образов «Славы», стремление рассматривать человека как часть еди­ ной мировой системы (ср. более позднее стихотворение «Труд») — в свою очередь также были связаны с идеалистической мыслью той эпохи .

Художественная система «Славы» строится в соответствии с идейным заданием. Поскольку в центре стоит представление о мире как о некоей единой идеальной сущности, содержание стихотворения не дает картины материальной жизни. Поэт создает образы, персони­ фицирующие отвлеченные моральные принципы.

Это, в частности, проявляется в стилистике стихотворения, строящейся на абстракт­ ных понятиях:

Кровь сожжет железо плена, Кровь да смоет рабства стыд!

Старость ищет, оживленна, Обгорелый шлем и щит, Храбрость мирты разрывает Ржавым, радуясь, мечом, Праздность праздный оставляет, Слабый стал богатырем!

«Шлем», «щит», «меч», «мирты» создают отвлеченно-аллего­ рический, окрашенный в тона античной образности фон, который придает всему произведению черты абстрактно-героического гражданственного стиля, широко распространенного в искусстве 1800-х годов. Художественная система «Славы» представляет свое­ го рода литературную параллель к таким произведениям изобрази­ тельного искусства, как, например, скульптуры Мартоса и.известные медали Ф. Толстого в память 1812 года .

В реализации возникшего в Дружеском литературном обществе, как и в творчестве ряда других поэтов тех лет, лозунга создания ге­ роического искусства сыграли роль переводы Мерзлякова из Тиртея, осуществленные, видимо, несколько позже .

На основе культа античного свободолюбия у ведущей группы Общества вырабатывался идеал героя-гражданина, борца, а не пас­ сивного созерцателя. Осенью 1802 года Андрей Тургенев писал в дневнике: «Деятельность кажется выше самой свободы. Ибо что такое свобода? Деятельность придает ей всю ее цену». 1 Сочетание идеи свободолюбия с аскетической моралью заставляло наделять обАрхив бр. Тургеневых, No 1239, л. 13 .

раз идеального гражданина чертами сурового стоика, презирающего личное счастье, искусства, радость жизни. В предисловии к пере­ воду «Освобожденного Иерусалима» Тассо Мерзляков писал: «Рим­ ляне новейших времен, при всем унизительном упадке умов и нравов, все еще сохранили воспоминание о величии своих нравов .

Они и поныне еще уверены, что кровь Энея течет в их жилах, и имя Це­ заря всегда лестно для их слуха. Но сии мысли о величии не могли соединяться с великодушными чувствованиями и геройскими подви­ гами, которые столько прославили древних римлян. Новейшие при­ страстились к предметам, для них более ближайшим. Энтузиазм свободы они заменили энтузиазмом изящных наук: они предписы­ вали великие почести и имя самой добродетели дарованиям, которые их забавляли. Не могши более возлагать венцов в Капитолии на воинов, кои покоряли вселенную, они определили сей триумф поэтам, обогатившим их язык и прославившим нацию...Таким образом, театральный героизм заступил место истинного героизма». К слову «добродетель» Мерзляков сделал характерное примечание: «Слово virtus означало прежде силу, потом мужество и, наконец, нравствен­ ное величие. У итальянцев слово virtus означает только успехи в изящных искусствах, и слово, которое в начале своем изъясняло качество, столь многим возвышающее человека, ныне приписывается существам, лишившимся всех отличительных свойств человека .

«Soprano есть превосходный виртуоз». 1 Характерна запись в днев­ нике Н. И. Тургенева: «Мерзляков говорил ныне о высоком и приводил разные тому примеры: а) Трое Куриацов были родные братья, и когда двух убили, третий убежал. Отцу их сказали это, прибавя: что же ему было делать? Умереть, — ответил он ».2 Воплощение героического идеала видели в первую очередь в древней Спарте, рисуемой в духе идеализации ее в сочинениях Мабли. Причем из концепции французского философа воспринималось не осуждение собственности, а проповедь суровой морали, героиче­ ской бедности, противопоставления богатых, украшенных искусствами Афин,, героической простоте Лакедемона. В поэзии это прелом­ лялось как требование героического искусства и отрицание «разне­ живающих» стихов о любви .

В свете сказанного становится понятным интерес Мерзлякова именно к поэзии Тиртея. Она воспринималась как искусство, при­ 1 Освобожденный Иерусалим. Поэма Торквата Тасса, переве­ денная с итальянского Алексеем Мерзляковым. М., 1828, .

стр. X L II—X L III .

2 Н. И. Т у р г е н е в. Дневники и письма, т. 1. СПб., 1.911, стр. 89, зывающее к борьбе, 1 суровая поэзия гражданственных подвигов. В не­ посредственной связи с переводами песен Тиртея находится проясня­ ющая их главную мысль заметка «Сравнение Спарты с Афинами», опубликованная несколько месяцев спустя за подписью NN. Тесная связь этих произведений позволяет предположить, что под псевдо­ нимом NN скрывался Мерзляков .

«Спартанцы, — читаем в этой заметке, — для всех веков сутгэ пример Патриотизма, добродетели, великодушия. В Афинах науча­ лись хорошо говорить — в Спарте хорошо делать. В Афинах учили философствовать — в Спарте быть философами. Афины никогда не наслаждались внутренним спокойствием и самая свобода нередко служила для них орудием бедствий, междоусобных браней, битв кро­ вавых; законы Ликурговы, до Лизандра процветавшие, были един­ ственны, примерны. Железные деньги лакедемонян служили им опло­ том против роскоши. Спартанцы были люди — и без золота!» 2 Противопоставление Спарты Афинам обозначало этические идеалы революционного аскетизма и морали философов-материалистов X V III века. Отрицание богатства воспринималось не как соци­ альная программа имущественного равенства, а как проповедь беско­ рыстной добродетели. В этом отношении обращение к спартанской поэзии Тиртея (хотя сам поэт и был родом из Афин), конечно, не случайно. Однако образ Тиртея имел и другой смысл: он восприни­ мался как идеальный поэт-борец, и в этом смысле образ его вошел в декабристскую поэзию и публицистику. Так, Кюхельбекер ставил Тиртея рядом с Байроном и Шиллером3 и мечтал «воссесть близ Пушкина и близ Тиртея». 4 Рылеев, сравнивая Немцевича с Тиртеем, писал о поэте, который «высокими песнями» возбуждал «в сердцах сограждан любовь к отечеству». 5 Для Пушкина также имена «Тиртея, Байрона и Риги» («Восстань, о Греция, восстань...») в этом отноше­ нии однозначны .

1 В предисловии к журнальному тексту переводов из Тиртея Мерзляков писал о том, что спартанцы «готовы были снять осаду и бежать в Спарту. Поэт ободрил побежденных, воспев перед ними военные песни свои, которые дышали любовью к отечеству и пре­ зрением к смерти. Спартанцы с яростью ударили на мессенян и увен­ чали войну блестящей победой. Тиртей в награду получил право гражданства — отличие, которое лакедемоняне весьма высоко це­ нили» («Вестник Европы», 1805, № 11, стр. 29) .

2 «Вестник Европы», 1806, № 1, стр. 30—31 .

3 См. «Мнемозина», ч. 3. СПб., 1825, стр. 172— 173 .

4 В. К. К ю х е л ь б е к е р. Лирика и поэмы, т. 1. Л., 1939, стр. 75 .

в К. Ф. Р ы л е е в. Полное собрание сочинений. М.—Л., 1934, стр. 468 .

Создавая свои переводы из Тиртея, Мерзляков не был озабочен воссозданием духа подлинной античности. На это указывает то об­ стоятельство, что, владея греческим языком и будучи знаком с под­ линным текстом, он за образец взял немецкий его перевод (см. об этом в примечаниях). Его интересовало другое — создание образцов русской героической поэзии, где в центре — образ «великого в мужах», который «пламенеет — завидной страстью встретить смерть».

Его «душа отечеством полна»:

Не ждет врагов, он их сретает, Не спросит тайно, сколько сил, Когда отечество взывает, — Пришел, увидел, победил!. .

Друзья! — страстям, порокам — брань!

Гоните праздность, лесть!

Вся храбрых жизнь — отчизне дань!

Им пища — благо, честь!

Характерно, что при дальнейшей обработке журнального текста, отдаляясь от немецкого оригинала, Мерзляков убрал мифологические понятия, нейтральные с точки зрения гражданской патетики, но уси­ лил «спартанский» колорит .

–  –  –

1 П. А. В я з е м с к и й. Запросы господину Василию Жуков­ скому от современников и потомков. Сочинения, т. 1. СПб., 1878, Tp. 1 .

данская лирика была чужда Жуковскому. Однако вскоре и сам Жу­ ковский, оказавшись в 1812 году в центре военных событий, под влиянием кружка А. С. Кайсарова (А. С. Кайсаров был директором типографии штаба Кутузова) обратился к героической лирике, и опыт переводов Мерзлякова был им, бесспорно, учтен. Характерно, что после создания «Певца во стане русских воинов» за Жуковским утвердилось прозвище Тиртея.1 Как мы видели, политические воззрения Мерзлякова в этот пе­ риод во многом совпадали со взглядами Андрея Тургенева. Однако в воззрениях друзей имелись и отличия. Демократическое происхожде­ ние Мерзлякова, воспитание, поприще университетского преподава­ теля, на которое он уже вступал, придавали и мыслям его, и всему жизненному облику характерные черты разночинного интеллигента конца X V III — начала X I X веков. Исключая Андрея Тургенева, друзьями Мерзлякова на всем протяжении его жизненного пути ока­ зывались такие же, как он сам, разночинцы, выбившиеся к вершинам образования и искусства, — артисты, писатели, профессора. Через Мерзлякова и Андрей Тургенев знакомился с этой средой и, бес­ спорно, испытывал ее влияние. Характерно, что именно на квартире у Мерзлякова он встречался с Нарежным и спорил с ним о Шиллере .

Через Мерзлякова, видимо, протянулась нить к И. Е. Срезневскому. 2 Не случайно поэтому то, что, если в постановке проблем политиче­ ского свободомыслия Мерзляков шел за Андреем Тургеневым, то в интересе к другому существенному вопросу — народности — оказы­ вался его руководителем .

Проблема народного, национально-самобытного искусства остро встала в литературных дискуссиях Дружеского литературного об­ щества. Интерес к фольклору как средству создания национально­ самобытной культуры был свойствен и Мерзлякову. «О, каких сокровищ мы себя лишаем!— писал Мерзляков в 1808 году.— 1 Когда Тиртей другой, во струны жизнь вдыхая, Бессмертие стяжал, бессмертных воспевая, И славой гимн его вождям победных сил Тарутинских полей твердыни огласил (П. А. В я з е м с к и й. Избранные стихотворения. М.—Л., 1935, стр. 105) .

2 Связь И. Е. Срезневского с Дружеским литературным обще­ ством отмечена его биографом (Русский биографический словарь, т. «Смеловский — Суворин», СПб., 1909, стр. 274), который ссылается на «Тетради». Установить нынешнее местонахождение этого до­ кумента нам не удалось* .

В русских песнях мы бы увидели русские нравы и чувства, русскую правду, русскую доблесть, — в них бы полюбили себя снова и не по­ стыдились так называемого первобытного своего варварства. — Но песни наши время от времени теряются, смешиваются, искажаются и наконец совсем уступают блестящим безделкам иноземных труба­ дуров. — Неужели не увидим ничего более подобного несравненной песне Игорю?» 1 Те же мысли. Мерзляков развивал и в Дружеском литературном обществе. Они оказались близки и Андрею Тургеневу .

Осуждая Карамзина, Андрей Тургенев противопоставлял его творчеству поэзию не только героическую, «важную», но и народ­ ную: «Читай аглинских поэтов и ты увидишь дух агличан; то же и с французским и немецким, по произведениям их можно судить о характере их нации, но что можешь ты узнать о русском народе, читая Ломоносова, Сумарокова, Державина, Хераскова, Карамзина?

В одном только Державине найдешь очень малые оттенки русского, в прекрасной повести Карамзина «Илья Муромец» также увидишь русское название, русские стопы. Театральные наши писатели вместо того, чтобы вникать в характер российского народа, в дух россий­ ской древности и потом в частные характеры наших древних героев, вместо того, чтобы показать нам, по крайней мере, на театре чтонибудь великое, важное и притом истинно русское, нашли, что гораздо легче, изобразив на декорациях вид Москвы и Кремля, за­ ставить действовать каких-то нежных, красноречивых французов, назвав их Труворами и даже Миниными и Пожарскими». Современ­ ная литература, по мнению Андрея Тургенева, утратила «всю ориги­ нальность, всю силу (nergie) русского духа», черты которых он видит только в фольклоре. «Теперь только в одних сказках и пес­ нях находим мы остатки русской литературы». Песни, которые «выразительны, в веселом ли то или в печальном роде», противопо­ ставляются «новейшим подражательным произведениям».23 * Идея национально-самобытного искусства стала одним из веду­ щих принципов руководящей группы Дружеского общества. Много позже, будучи уже профессором Дерптского университета, свободо­ любец и враг крепостного права А. С. Кайсаров писал: «Мы рассуждаем по-немецки, мы шутим по-французски, а пО-русски только молимся богу или браним наших служителей».8 1 А. Ф. М е р з л я к о в. О духе, отличительных свойствах поэзии первобытной и о влиянии, которое имела она на нравы, на благоденствие народов. М., 1 8 0 8, стр. 14 .

2 А. Ф о м и н. Андрей Иванович Тургенев и Андрей Сергее­ вич Кайсаров, СПб., 1912, стр. 26—27 .

3 «Чтения в императорском обществе истории и древностей российских», 1858, кн. 3, стр. 143 .

Однако в практической осуществлении призыва к народности каждого из друзей был свой путь. У Андрея Тургенева к 1802 году увлечение Шиллером отходит в прошлое, а народность начинает ас­ социироваться с Шекспиром. Характерно, что именно Шекспир при­ ходит ему на мысль при чтении песен Мерзлякова. 1 Кайсарова интерес к народности привел к изучению славистики, русской истории и к требованию уничтожения крепостного права. Что касается Мерзлякова, то размышления над этим вопросом привели его к созданию песен .

Песни Мерзлякова не свободны от влияния традиции романса и дворянской псевдонародной лирики конца X V III — начала X I X ве­ ков. И. И. Надеждин отмечал в некоторых из них «резкие обмолвки против русского народного языка», но он же говорил, что «их существенная прелесть состоит в народности». 2 Белинский, хотя так­ же указывал в песнях Мерзлякова на «чувствительные обмолвки»

против народности,3 в общем ценил их очень высоко. «Это был талант мощный, энергический, — писал он о Мерзлякове, — какое глубокое чувство, какая неизмеримая тоска в его песнях! Как живо сочувствовал он в них русскому народу и как верно выразил в их поэтических звуках лирическую сторону его жизни! Это не песенки Дельвига, это не подделки под народный такт — нет: это живое, естественное излияние чувства, где все безыскусственно и есте­ ственно». 4 Главным признаком народности песен. Мерзлякова Белинский считал то, что он «перенес в свои русские песни русскую грустьтоску, русское гореванье, от которого щемит сердце и захватывает дух». 5 Положение это имело для Белинского принципиальный смысл .

Он пйсал, чтф грусть есть то «общее, которое связывает нашу простонародную поэзию с нашей художественною, национальною поээиею».6 Белинский настаивал на этом положении, поскольку 1 В письме Жуковскому из Вены: «Кланяйся, брат, Мерзлякову, скажи, чтобы он берегся от лихорадки и что я нашел непроститель­ ный анахронизм в его песне: «Воет север за горами»; а потом:

«Не ходить было красной девке» (далее в тексте: «Вдоль по лугулугу.— /О. Л.). Точный Шекспир!» (Архив бр. Тургеневых, № 4759, л 56) .

2 «Телескоп», 1831, № 5, стр. 91 .

3 В. Г. Б е л и н с к и й. Полное собрание сочинений, т. 5. М., 1954, стр. 564 .

4 Там же, т. 1. М., 1953, стр. 63 .

5 Там же, т. 9. М., 1955, стр. 532 .

6 Там же, т. 5. М., 1954, стр. 26. Cp. Н. И. М о р д о в ч е н к о .

В. Белинский и русская литература его времени. М.—Л., 1950, стр. 184 .

грустный характер русской песни был для него свидетельством без­ отрадного положения народа. Н. И. Мордовченко, обративший внимание на это положение, указал на связь его с высказываниями о русской песне в «Путешествии» Радищева. Подобное понимание фольклора не было чуждо и Мерзлякову. Один из его универси­ тетских слушателей вспоминал: «Мерзляков советовал нам, т. е. всем студентам, прислушиваться к народным песням и записывать их:

«В них вы услышите много народного горя», — говорил благородный профессор».1 «Песни Мерзлякова дышат чувством», — писал А. Бестужев .

Песни Мерзлякова лиричны и не касаются социальных вопросов, но бесспорно, что разлитая в них и привлекшая Белинского «неизмери­ мая тоска» связана была с мыслью о печальной судьбе народа. Анти­ крепостнические настроения Мерзлякова в середине 1800-х годов были засвидетельствованы им печатно .

В 1807 году Мерзляков издал книгу «Эклоги П. Виргилия Ма­ рона» (в сборник были включены и некоторые другие переводы ан­ тичных авторов). Тексту было предпослано предисловие «Нечто об эклоге», в котором неожиданно находим рассуждение о происхож­ дении рабства. Говоря об изображении «пастухов» в литературе,

Мерзляков допускает несколько возможных авторских решений:

«Стихотворец воображает их или такими, какими они были во вре­ мена равенства и беспечности, украшенные простотою природы, про­ стотою невинности и благородною свободою, или такими, какими они сделались тогда, когда нужда и сила произвели властителей и рабов, когда приобрели они себе работы тягостные и неприят­ ные...» 2 Мысль о том, что рабство имеет своей основой обман и насилие, была распространена в публицистике конца X V III — начала X I X ве­ ков. Однако в данном случае мы можем, с большой долей вероятности, назвать источник рассуждения Мерзлякова, позволяющий говорить о том, что мысли автора статьи об эклоге были сосредоточены не столько на рабстве вообще, сколько на судьбе русского крестьянина .

В 1806 году друг Мерзлякова А. С. Кайсаров защитил в Геттин­ гене и опубликовал на латинском языке диссертацию «О необходи­ мости освобождения рабов в России» («De manumittendis per Russiam 1 M. H. Ч и с т я к о в. Народное предание о Брюсе. — «Русская старина», 1871, № 8, стр. 167 .

2 Эклоги Публия Виргилия Марона, Переведенные А. Мерзляко­ вым, профессором императорского Московского университета. М., 1807, стр. IX —X .

servis»), где находим не только мысль Мерзлякова, но и почти до­ словное ее выражение: « .

..чем дальше углубляется разум в вопрос происхождения рабства и стремится добраться до самых его истоков, тем вероятнее, по сравнению с другими, нам кажется мысль, считаю­ щая, что сила и обман произвели это проклятое бедствие. Ведь трудно сомневаться в том, что по праву войны свободные люди, по­ бежденные и подчиненные власти врагов, сохранившие жизнь ценой потери свободы, насильно превращались в рабов; обман же действу­ ет тогда, когда богатые извлекают выгоду из нужды людей, угнетен­ ных бедностью».1 Нет оснований сомневаться в том, что Кайсаров сразу же при­ слал Мерзлякову экземпляр своей диссертации. Отношения между ними были самые дружеские, шла оживленная переписка. Мерзляков посылал Кайсарову в Геттинген свои песни (см. примечание к песне «Я не думала ни о чем в свете туж и ть...»), а в 1810 году выпустил в свет второе издание русского перевода «Славянской мифологии»

Кайсарова (первый вышел во время заграничного путешествия автора, возможно, без его ведома) .

Работа Мерзлякова над песнями наиболее активно шла в 1803— 1806 годы. В этот период были созданы: «Я не думала ни о чем в свете тужить...», «Ах, что ж ты, голубчик...», «Чернобро­ вый, черноглазый...», «Сельская элегия» («Что мне делать в тяжкой участи моей...» ), «Ах, дёвица, красавица...», а, возможно, и ряд других песен (датировка многих из них вызывает затруднения). Это время с основанием можно считать новым важным этапом в развитии литературного дарования Мерзлякова .

Новый период в творчестве поэта совпал с характерным измене­ нием окружающей его дружеской среды. Дружеское литературное об­ щество распалось. В числе наиболее близких Мерзлякову друзей мы встречаем теперь имена молодого литератора-разночинца 3. А. Буринского, профессора и радикального драматурга Николая Сандунова и композитора из крепостных Д. Н. Кашина. В содружестве с послед­ ним и создавались песни Мерзлякова .

Д. Н. Кашин был не только хорошо образованным человеком (он знал, например, итальянский язык и восхищался стихами Тассо), одаренным музыкантом, но и собирателем и знатоком русского песенA. K a i s a r o v. Dissertatio inauguralis de manumittendis pr Russiam servis. 1806, p. 4. Любопытно, что в том же 1806 г .

Александр Иванович Тургенев в письме Жуковскому доказывал, что «дворяне не насильством присвоили себе право сие (крепо­ стное право. — Ю. Л.)» и что, следовательно, пока крестьяне нрав­ ственно не дорастут до свободы, «им рабство — драгоценный дар» .

rifro фольклора, В предисловии к изданному им трехтомнику рус­ ских песен (1833— 1834) Кашин подчеркивал, что все песни, вклю­ ченные в сборник, записаны им самим. В обработках Кашина рус­ ские народные песни входили в репертуар таких популярных актрис, как Е. Сандунова (с семьей Сандуновых Кашин был особенно тесно связан; Н. Сандунов был одним из организаторов его выкупа из крепостного состояния). Как и для Мерзлякова, народная песня была для Кашина не только объектом научного изучения или худо­ жественной стилизации, но и воспринималась как непосредственное лирическое выражение душевных переживаний. Замечательно, в этом смысле, описание «освобождения» Кашина в записках С. Глин­ ки: «...о н прибежал к нам, запыхавшись и в восторге душевном бросаясь обнимать нас, повторял: «Я свободен, я свободен!» И шам­ панское закипело в бокалах. И с каким выражением играл К а­ шин на фортепианах русские песни. То был первый день его сво­ боды». 1 Созданная на основе русских народных мотивов музыка Каши­ на сливалась с текстами Мерзлякова в единое художественное целое .

Своеобразие песен Мерзлякова в том, что в качестве поэтиче­ ских произведений они были рассчитаны не на декламацию, а на вокальное исполнение, причем мотив, как правило, брался из народ­ ной песни. Это придавало колорит народности даже тем произведе­ ниям, в которых, если исходить из одного текста, трудно уловить что-либо отличное от традиционной поэзии, от светского романса .

Так, например, стихотворение «В час разлуки пастуш ок...»—:

ничем не выдающийся образец романсной лирики начала X I X века — был неотделим в сознании современников от народной укра­ инской песни, на «голос» которой он был написан. Насколько по­ добная связь была крепкой и в сознании самого автора, свидетель­ ствует тот факт, что, готовя для издания 1830 года список песен и романсов, Мерзляков обозначил в нем это стихотворение не его на­ стоящим заглавием, а первой строкой песни, давшей мотив — «Ихав козак за Дунай». Характерно, что Белинский, заговорив о романсе Мерзлякова «Велизарий», сейчас же вспомнил: «Музыка его так прекрасна» (см. примечание к этому романсу) .

Воссоздание литературными средствами духа народной песни требовало выработки новых художественных приемов. Размеры даро­ вания ограничивали возможности Мерзлякова как новатора, прола­ гателя новых путей в поэзии. В песнях его, переплетаясь с подлинно фольклорными элементами стиля, встречаются и чисто литературС. Н. Г л и н к а. Записки. СПб., 1895, стр. 178 .

НЫ фразеологические обороты (например: «Твоему ли сердцу об­ е дать, Лила, страх»; ср. у Батюшкова: «Нам ли ведать, Хлоя, страх!») .

Художественная система песен Мерзлякова еще значительно удалена от подлинно народной поэзии и несет на себе влияние дво­ рянского романса. Белинский выделил песни «Чернобровый, черно­ глазый...» и «Не липочка кудрявая...» (эти же песни, как наибо­ лее народные, отметил Надеждин). Назвав их «прекрасными и вы­ держанными»,— все остальные он характеризовал как произведения «с проблесками национальности», но и с «чувствительными против нее обмолвками». 1 Отмеченные Белинским и Надеждиным песни наиболее примечательны своим отходом от традиционных форм, со­ единяемых в литературе X V III — начала X I X веков с условным представлением о «русском стихе» .

Своеобразие позиции Мерзлякова как автора песен особенно ярко проявляется при сопоставлении его произведений с послужив­ шими для них отправной точкой записями Кашина. Песни «Ах, де­ вица, красавица!..», «Я не думала ни о чем в свете тужить...» и «Чернобровый, черноглазый...» имеют в сборнике Кашина парал­ лели, связь которых с названными песнями Мерзлякова бесспорна (см. примечания к этим песням). Сравнение текстов вводит нас в творческую лабораторию поэта. Прежде всего можно отметить, что Мерзляков использует зачины и концовки и значительно переделы­ вает центральную сюжетную часть.2 Последняя изменяется с тем, чтобы подчеркнуть драматизм ситуации. Благополучная любовь за­ меняется изменой, свидание — разлукой .

В центре песен Мерзлякова — образ человека, на пути которого к счастью стоят непреодолимые преграды. Нравственный мир этого человека часто характеризуется в соответствии с возникшей еще в предшествующий период творчества верой в «естественные влече­ ния» человеческой натуры, противоборствующей внешним препят­ ствиям и власти предрассудков.

Так, строки:

1 В. Г. Б е л и н с к и й. Полное собрание сочинений, т. 5. М., 1954, стр. 564 .

2 Эту особенность подметил Н. Полевой, писавший: «Песни А. Ф. Мерзлякова потому еще более вошли в народный быт, что они извлечены из простонародных песен. Начало, напоминающее простую известную песенку, заставляет всякого песельника заучить ее. Между тем Мерзляков превосходно переделывал каждую взя­ тую им песню, точно так, как смычок Рачинского пленяет нас прелестною гармонией, которая напоминает что-то родимое»

(«Московский телеграф», 1825, № 16, стр. 340). Г. А. Рачинский — русский скрипач и композитор первой половины X I X века .

3 А. Мерзляков Я не слушала руганья ничьего, Полюбила я дружочка моего — у Мерзлякова перерабатываются следующим образом:

Как же слушать пересудов мне людских?

Сердце любит, не спросясь людей чужих, Сердце любит, не спросясь меня самой!. .

Говоря о работе Мерзлякова над текстом записей Кашина, не­ обходимо учитывать специфику последних. Те из них, которые были использованы Мерзляковым, сами в значительной степени отдалены от канонических образцов крестьянской лирики. Они несут на себе черты влияния городского романса и, возможно, подверглись лите­ ратурной обработке.

Мерзляков снимает то, что противоречило его представлению о народной песне (например, стих «Со письмом по­ шлю лакея») и сгущает элементы народно-поэтической лексики:

«грусть-злодейка», «забавушки — алы цветики», «сыр-бор», «печаль­ ная, победная головушка молодецкая». Литературное «письмо» убра­ но, зато в «Сельской элегии» встречаем просторечный синоним:

«Нет ни грамотки, ни вестки никакой...» (ср. у Сумарокова «Письмо, что грамоткой простой народ зовет...» ) .

В том же направлении идет и дальнейшая работа Мерзлякова над текстом песен.

В письме к Кайсарову (1803) находим:

Всяк изведал грусть-злодейку по себе, Но не всякий, ах, жалеет обо мне .

Во второй части «Собраний образцовых русских сочинений и пере­ водов» (1815) Мерзляков заменил книжное «жалеет» фольклорным «погорюет», но сохранил еще междометие «ах», придающее стиху типично-романсное звучание: «Ах, не всякий погорюет об мне» .

И только в издании 1830' года стих приобрел окончательный вид:

«А не всякий погорюет обо мне» .

Работая над песней, Мерзляков подошел к проблеме рифмы и стихотворного размера — вопросу, который на рубеже X V III и X I X веков волновал многих русских поэтов. Уже в предшествующий период обнаружилась характерная черта творческого дарования Мерз­ лякова: рифмы у него, как правило, бедны, часто встречаются риф­ мы неточные, а также морфологические (особенно глагольные). Бед­ ность рифм была следствием не ограниченности мастерства, а осо­ бенностей творческой позиции. Еще А. Н. Радищев жаловался, что «Парнас окружен ямбами, и рифмы стоят везде на карауле».1 1 А. Н. Р а д и щ е в. Полное собрание сочинений, т. 1. М.—Л.,

1938. стр. 353 .

Предпочтение неточных, «Приглушенных» рифм приводило К ослаблению ритмической роли клаузул, что, в свою очередь, требо­ вало поисков определенной ритмической компенсации. В период со­ здания цикла политических стихотворений, связанных с Дружеским литературным обществом, излюбленным приемом Мерзлякова дела­ ются смысловые и звуковые повторы. Поэтическая строка строится на логическом противопоставлении или сопоставлении понятий, вы­ раженных сходно звучащими словами, омонимами. Это помогает рас­ крыть внутреннюю диалектику понятия. Стих оказывается связан­ ным не формальным единством ритмических интонаций, а смысловой связью, подчеркнутой средствами звуковой организации. Так, логи­ ческое противопоставление: «братья делаются врагами» выражается посредством подбора тавтологической лексики: «Брат не видит в брате брата» («Слава»). По такому же принципу построены: «Тиран погиб тиранства жертвой», «Скончался в муках наш мучитель» («Ода на разрушение Вавилона»), «Да погибнут брани бранью» («С лава») .

Как пример случая, когда понятия не противопоставляются, а логически вытекают одно из другого, можно привести: «Благость, благом увенчайся» («Слава»). «Я вижу в мире мир» («Тень Кукова На острове Овги-ги») .

Другим, характерным для ранней лирики Мерзлякова, сред­ ством подчеркивания ритмического рисунка являлось бессоюзное соединение однотипных в синтаксическом и интонационном отноше­ нии предложений, причем пропуск сказуемого способствовал созда­ нию особой динамической напряженности:

Огнь — во взорах, в сердце — камень, Человечество, прости!

–  –  –

Народная песня, обладая иными интонациями, чем внутренне на­ пряженная, динамичная, рассчитанная на ораторские приемы декла­ мации политическая лирика, требовала иных стилистических при­ емов.

Построения типа:

Птичка пугана пугается всего, Горько мучиться для горя одного —

–  –  –

Однако доминирующим в стилистической системе песен Мерзля­ кова сделалось не это, а приемы, свойственные народной песне, и, в первую очередь, параллелизмы (часто в форме отрицательных срав­ нений):

Нельзя солнцу быть холодным, Светлому погаснуть, Нельзя сердцу жить на свете И не жить любовью!

Общая тенденция развития стиха в песнях Мерзлякова заклю­ чалась в упрощении ритмического рисунка, что сопровождалось одновременно отказом от четких рифм и широким использованием образов народной поэзии. На этом пути Мерзляков выработал тот простой, безыскусственный стиль, который характерен для самой по­ пулярной из его песен — «Среди долины ровныя...»

Поэзия конца X V III века узаконила представление о четырех­ стопном безрифменном хорее с дактилическими окончаниями как о якобы специфически народном «русском размере». Мерзляков и в этой области искал новых путей. И в данном отношении существен­ ную роль в метрической системе песен Мерзлякова играло то обстоя­ тельство, что они создавались как произведения для пения: ритмика мотива в значительной степени определяла и метрический рисунок текста .

При всей относительности связей песен Мерзлякова с подлин­ ным народным творчеством, на современников, не только в начале X I X века, когда они писались, но и в момент появления в 1830 году сборника «Песни и романсы», они производили впечатление именно своей фольклорностью. И Надеждин, и Белинский настойчиво про­ тивопоставляли песни Мерзлякова дворянской поэтической традиции .

«Весьма понятно, — писал Надеждин, — почему песни Мерзлякова перешли немедленно в уста народные: они возвратились к своему на­ чалу». 1 Песни Мерзлякова, в самом деле, широко исполнялись в кон­ цертах русских песен (например, Сандуновой) и быстро усваива­ лись народом. А. Н. Островский в драме «Гроза» не случайно вло­ жил песню «Среди долины ровныя...» в уста Кулигина. Песни Мерз­ лякова, писал один из критиков в 1831 году, «поют от Москвы до Енисея».2 О популярности песен Мерзлякова красноречиво свиде­ тельствует такой, например, факт, сообщенный декабристом А. Е. Ро­ зеном в его воспоминаниях: «Фейерверкер Соколов и сторож Ши­ баев (караульные в Петропавловской крепости. — Ю. Л.) были хуже немых: немой хоть горлом гулит или руками и пальцами делает знаки, а эти молодцы были движущиеся истуканы... Однажды запел я «Среди долины ровныя на гладкой высоте...», при втором куплете слышу, что мне вторит другой голос в коридоре за бревен­ чатой перегородкой; я узнал в нем голос моего фейерверкера. Доб­ рый знак, — подумал я, — запел со мною, так и заговорит. Еще раз повторил песню, и он на славу вторит ей с начала до конца. Когда он через час принес мой ужин, оловянную мисочку, то я поблаго­ дарил его за пение, и он решился мне ответить вполголоса: «Слава богу, что вы не скучаете, что у вас сердце веселое». С тех пор мало-помалу начался разговор с ним, и он охотно отвечал на мои вопросы».3 Одновременно с • песнями Мерзляков создает цикл стихотворе­ ний (таких, как «Пир», «Что есть жизнь?», «Надгробная песнь 3........ А........ чу Буринскому»), в которых условные штампы элегической и романсной поэзии наполняются реальным, глубоко про­ чувствованным содержанием. Если лирика молодого Мерзлякова со­ здает образ героя-борца, то теперь на смену ей приходит идеал труженика, обеспечивающего себе своими руками материальную неза­ висимость и ревниво оберегающего свое человеческое достоинство .

Традиционный и уже банальный в эту эпоху образ «людей», от ко­ торых убегает автор, неожиданно приобретает черты вполне реаль­ ного московского «света», в котором поэт-разночинец чувствует себя чужим .

–  –  –

Тема одиночества, горькой участи, столь сильно прозвучавшая в песне «Среди долины ровныя...», присутствует и в стихотворении «К несчастию» и в «Надгробной песне 3........ А.......... чу Буринскому» .

–  –  –

Лучшим комментарием к этим стихотворениям является отрывок из письма самого Буринского к Гнедичу: «Люди нашего состояния живут в рабстве обстоятельств и воли других... Сколько чувств и идей должны мы у себя отнять! Как должны переиначить и образ мыслей и волю желаний и требований своих самых невинных, даже благородных склонностей!— Мы должны исказить самих себя, если хотим хорошо жить в этой свободной тюрьме, которую называют светом. У турок есть обыкновение тех невольников, которым удает­ ся понравиться господину, заставлять в саду садить цветы! О! если бы судьба доставляла нам хотя такую неволю!» 1 Близкий друг Мерзлякова, введенный им в литературу Ф. Ф. Ива­ нов создал в статье «К несчастным» впечатляющий образ бедняка, страдающего от нищеты и попранного человеческого достоинства .

«Несчастливец есть предмет весьма любопытный для людей. Его 1 Рукописный отдел Государственной Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. Собрание автографов. Буринский (К-3), л. 5 .

рассматривают, любят дотрагиваться до струн его страдания, дабы иметь удовольствие изучать сердце в минуту судорожного терзания» .

От праздных богачей бедняку «не должно ожидать ничего, кроме оскорбительного сожаления, кроме подаяний и вежливостей, тысяче­ кратно более отяготительных, нежели самая обида». Единственное оружие в руках гонимого бедняка — «гордость, непреклонная гор­ дость». Она «есть добродетель злополучия; чем более фортуна нас унижает, тем более возноситься должно; надобно помнить, что везде уважают наряд, а не человека. Какая нужда, что ты бездельник, когда ты богат? Какая польза, что ты честен, когда беден? Легко забываются с несчастными, и он беспрерывно видит себя в горестной необходи­ мости припоминать о самом себе, о личном достоинстве, как чело­ века, ежели не хочет, чтоб другие о том забыли».1 Как и в лирике Мерзлякова (а позже — Кольцова), речь идет не о традиционных элегических жалобах на «злых людей», а о горестях вполне реальных, об унизительной зависимости, нужде действительной, в первую оче­ редь, материальной: «N говорил мне: истинное несчастье терпит тот, кто не имеет насущного хлеба .

Когда человек имеет пропитание, оде­ жду и под кровом скромным огонек, — тогда все прочие бедствия исчезают». 2 Требование материальной обеспеченности человека, входя в об­ щую систему прогрессивных идей, могло сделаться мощным орудием протеста. Однако оно же могло быть в иных условиях истолковано как оправдание бегства от общественных вопросов. Новый иделл Мерзлякова, хотя и сохранил антидворянский характер, но, утоатив боевое звучание, окрасился в тона мещанской ограниченности. Мерз­ ляков проповедует...спокойство и скромность, И маленький ум для себя .

В этом отношении показателен переход Мерзлякова от переводов из Тиртея к одам Горация с их проповедью «золотой середины» .

Такое истолкование Горация характерно было именно для недво­ рянской литературы, не поднявшейся еще до революционного про­ теста .

В конце 1804 — начале 1805 годов в жизни Мерзлякова про­ 1 Ф. Ф. И в а н о в. Сочинения и переводы, ч. 1. М., 1824, стр. 26—28. Составителем и редактором этого посмертного издания был Мерзляков .

2 Там же, стр. 29. По характеру высказывания можно предпо­ ложить, что «N» это — Мерзляков .

изошло заметное событие. Он был вызван в Петербург. Жизнь в сто­ лице оставила глубокий след в памяти писателя: «Это драгоценней­ шее время всегда вспоминает он», — писал Мерзляков в автобиогра­ фии. 1 Пребывание в Петербурге не способствовало служебному про­ движению. В записной книжке В. Г. Анастасевича находим любопыт­ ную запись: «Мерзляков рекомендован был в учители великих князей. Не показался». 2 «Драгоценнейшим» время петербургской жизни, видимо, было по тем дружеским и литературным связям, которые завязались в этот период. В доме М. Н. Муравьева Мерзляков познакомился с передо­ вым литератором В. В. Попугаевым и был представлен последним в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств — объединение свободолюбиво настроенных писателей-демократов .

В архиве общества сохранилась копия письма В. В. Попугаева, в ко­ тором автор его от имени М. Н. Муравьева рекомендовал Мерзля­ кова «президенту» общества.3 3 октября 1804 года Мерзляков был принят корреспондентом в Вольное общество. На собраниях общества он, как можно полагать, познакомился с Востоковым. Об укреплении литературных связей Мерзлякова свидетельствует опубликование одной из песен в связанном с Вольным обществом «Журнале российской словесности» Брусилова (см. в примечаниях к песням.) В Петербурге же в 1805 году отдельной брошюрой было опублико­ вано программное для Мерзлякова стихотворение «Тень Кукова на острове Овги-ги». В это же время, очевидно, укрепились его друже­ ские связи с Н. И. Гнедичем .

Знакомство Мерзлякова с Гнедичем, вероятно, завязалось еще в бытность последнего в университетском пансионе. Письмо Буринского Гнедичу 1803 года свидетельствует о близких дружественных отношениях и единстве воззрений политических и литературных 1 Рукописный отдел Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина, ф. Погодина (П, 8) 22, л. 2 .

2 Рукописный отдел Государственной Публичной библиотеки нм. Салтыкова-Щедрина. Собрание автографов. № 378—2. Запис­ ная книжка Анастасевича, стр. 81. Запись сделана Анастасевичем в 1811 г., однако рассмотрение литературных заметок в записной книжке показывает, что владелец фиксировал в ней не события теку­ щего времени, а любопытные литературные известия, порой большой давности. Изучение биографии Мерзлякова указывает на пребывание в Петербурге как наиболее вероятное время «рекомендации». Послед­ няя, вероятно, исходила от М. Н. Муравьева .

3 Рукописное собрание библиотеки Ленинградского государ­ ственного университета. Архив Вольного общества любителей сло­ весности, наук и художеств, № 151. Дело о принятии в корреспон­ денты г. Мерзлякова, л. 1 .

кружка Мерзлякова и будущего переводчика «Илиады». 1 Позже, когда ходом литературного развития Мерзляков был отодвинут в ряды второстепенных литераторов, а за Гнедичем утвердилась слава отца русского гекзаметра, обиженный Мерзляков писал М. П. Пого­ дину: «Гекзаметрами и амфибрахиями я начал писать тогда, когда еще Гнедич был у нас в университете учеником и не знал ни гекза­ метров, ни пентаметров и даже не писал стихами, свидетель этому «Вестник Европы» и господин Востоков, который именно приписы­ вает мне первую попытку в своем «Рассуждении о стихосложении», так как песни мои русские в этой же мере были петы в Москве и Петербурге прежде, нежели Дельвиг существовал на свете». Если отвлечься от общего обиженного тона письма, то интересно указание Мерзлякова на то, что Гнедич «себя называет моим первым почита­ телем и другом». 2 В одном из писем Жуковскому Мерзляков просил передать Гнедичу «поклон усердный» .

Гнедича и Мерзлякова сближала общность интереса к античной литературе. Белинский, высоко оценивая переводы Мерзлякова с латинского и греческого,3 ставит их имена рядом. В статье о стихо­ творениях Ивана Козлова он говорит о поэтах, которые «умерли, еще не сделав всего, что можно было ожидать от их дарований, как, например, Мерзляков и Гнедич». 4 Современники склонны были даже подчеркивать приоритет Мерзлякова в деле разработки русского гек­ заметра. М. А. Дмитриев писал: «Гекзаметры начал у нас вводить Мерзляков, а не Гнедич...М ерзляков и Гнедич — это Колумб и А.мерик-Веспуций русского гекзаметра».5 То же подчеркивали Н а­ 1 Письмо интересно тем, что воссоздает атмосферу кружка

Мерзлякова 1803 г.:

«Досадую на себя, что не читал еще Вашего Дон-Коррада;

правда, я не виноват, ибо все усилия и старания, какие только можно, употребил для того, чтобы достать это творение, которое покажет немцам, что не у них одних писали порой Мейснеры, Лес­ синги и Шиллеры. Слава нам и языку русскому!» (Отчет Импера­ торской Публичной библиотеки за 1895 год. СПб., 1898, приложение, стр. 46—47) .

2 «Старина и новизна», кн. 10. М., 1905, стр. 512 .

3 В статье «Разделение поэзии на роды и виды» он ирони­ чески отзывается о «торжественных и казенных лиропениях» Мер­ злякова, имея в виду заказные оды, которые Мерзляков писал как университетский профессор, но тут же оговаривается: «Здесь разумеются только оды Мерзлякова, а не его переводы из древних и русские песни, большая часть которых превосходна» (В. Г. Б ел и и с к и й. Полное собрание сочинений, т. 5. М., 1954, стр. 47) .

4 Там же, стр. 68 .

5 См. М. А. Д м и т р и е в. Мелочи из запаса моей памяти .

М., 1869, стр. 166— 167; Н. Б а р с у к о в. Жизнь и труды М. П. По­ година, т. 3. СПб., 1890, стр. 170 .

деждин и Погодин. Дело, в данном случае, конечно, не в том, у кого из двух поэтов прежде определился интерес к гекзаметру, а в том, что оба они продолжали традицию, которая шла от Тредиаковского и Радищева в обход господствующего направления дворянской поэзии .

Интерес к античной поэзии, отчетливо проявившийся в русской литературе конца X V III — начала X I X веков, был связан с общим направлением литературного развития. Образцы древнегреческой и римской поэзии, привлекавшие внимание Мерзлякова в предшествую­ щий период как источник героических образов, удобный материал для выражения гражданственных, свободолюбивых идей, теперь по­ лучают для него новый смысл. Неоднократно отмечалась связь ме­ жду интересом к белому безрифменному стиху и стремлением к пре­ одолению ломоносовской поэтической системы, как характерная черта в развитии русской поэзии конца X V III — начала X I X веков .

Однако необходимо иметь в виду, что само это «преодоление» могло приобретать различный смысл в зависимости от того, имело ли оно целью отказаться от придворной оды во имя медитативной элегии и дружеского послания, или же имелось в виду создание «высокой», гражданственной лирики, эпических произведений, воплощающих идеи народности. Понятно, что белый стих в элегиях Хераскова и посланиях карамзинистов выполнял не ту роль, что в стихотворе­ ниях Радищева или переводах из античных авторов Востокова и Гнедича. В данном случае существенно не только то, что отделяло оба эти направления от предшествующего периода — эпохи Ломоносова, но и то, что разделяло их между собой .

Требование белого стиха в системе Радищева и его последовате­ лей означало перенесение внимания на содержание, объект поэтиче­ ского воспроизведения. Содержательность делалась критерием худо­ жественности. Характерно, что Радищев, для того чтобы узнать «стихотворен ли стих», предлагал пересказывать его прозой. Идеи белого стиха, ритмов, прямо подчиненных содержанию, и звукоподра­ жания, как средства достижения «изразительной гармонии» (выра­ жение Радищева), и призваны были создать художественную систему, обеспечивающую наибольшую содержательность произведения.1 Вслед 1 О позиции Радищева в этом вопросе и о борьбе вокруг его наследства см. П. Н. Б е р к о в. А. Н. Радищев как коитик. — «Вестник Московского государственного университета». 1949, № 9;

В. Н. О о л о в. Из истории гражданской поэзии 1800-х годов в его кн.: Русские просветители 1790— 1800-х годов, изд. 2-е., М., 1953; Ю. Л о т м а н. О некоторых вопросах эстетики А. Н. Ради­ щ ева,— «Научные труды, посвященные 150-летию Тартуского госу­ дарственного университета», Таллин, 1952 .

за Радищевым в конце 90-х годов X V III века против рифмы высту­ пил С. Бобров, писавший с характерной ссылкой на авторитет Миль­ тона, Клопштока и Тредиакрвского: «Рифма часто служит будто некиим отводом прекраснейших чувств, убивает душу сочинения». Как и Радищев, Бобров считал, что «доброгласие» состоит «не в рифмах, но в искусном и правильном подборе гласных или согласных, упо­ требленных кстати»,1 т. е. связанных с содержанием. Для поэтов карамзинистского лагеря, в творчестве которых объект изображения заслоняется субъектом, личностью изображающего, главным крите­ рием художественности делалась не «содержательность», а проблема слога. Отказ от рифмы связан был здесь с противопоставлением «надутой» оде — простоты и изящества слога, избавленного от арха­ измов и тяжелых конструкций. С этим связано и двоякое восприятие античной поэтической традиции .

Для Радищева, Востокова, Гнедича, Мерзлякова переводы из древних поэтов, наряду с изучением народной песни, были одним из путей, по которому шли поиски решения проблемы реформы системы русского стиха. Гекзаметры Радищева и его «Сафические строфы»

(они представляют собой, что не было отмечено комментаторами, вольный перевод 15-го эпода Горация: «Nox crat et caelo fulgabat luna sereno...» ) неразрывно связаны с его интересом к русскому народному стиху и с опытом ритмической реформы на основе свое­ образно истолкованного «Слова о полку Игореве» в «Песнях, петых на состязании». Подобная связь, применительно к Востокову, уже отмечалась. 2 Необходимо также иметь в виду, что возникавший таким обра­ зом интерес к античности был связан не с утверждением класси­ цизма, а с его разрушением, поскольку в древней поэзии видели не воплощение вечных норм абстрактного разума, а реальную, истори­ чески сложившуюся форму человеческой культуры, притом форму наиболее народную. С этим связано, в частности, стремление обра­ титься к античной поэзии прямо в оригиналах, а не через француз­ ские переводы. Борьба вокруг белого стиха являлась лишь состав­ ной частью общего столкновения двух течений в поэзии— -так назы­ ваемой «легкой поэзии», субъективистской лирики, с ее культом изящного слога, с одной стороны, и «поэзией содержания», с ее 1 С. Б о б р о в. Таврида, или Летний день в Таврическом Херсонесе, лиро-эпическое песнопение. Николаев, 1798, стр. не нумеро­ ваны .

2 См. В. Н. О р л о в. Вступительная статья и комментарий в кн.: А. В о с т о к о в. Стихотворения. Л., 1935 .

ориентацией на эпические жанры и высокую гражданственную тема­ тику — с другой. * Интерес к античности возникал в творчестве Мерзлякова как ответ на стремление создать высокое искусство, противостоящее в этом смысле «легкой поэзии» карамзинистов. Вместе с тем античный эпос воспринимался им как произведение простонародное, фольклор­ ное. Мерзляков разделял требование обращаться к античной литера­ туре прямо, а не через посредство французской поэзии, требование, которое под пером немецких писателей конца X V III века и Ради­ щева (фактически на том же пути стоял еще Тредиаковский, обра­ тившийся не только к роману Фенелона, но и к гомеровскому эпосу) связано было с преодолением классицизма. «В рассуждении образ­ цов, — писал Мерзляков, — должно признаться, что мы не там их ищем, где должно. Французы сами подражали... Почему нам для сохранения собственного своего характера и своей чести не почер­ пать сокровищ чистых, неизменных из той же Первой сокровищ­ ницы, из которой они почерпали? — Почему нам так же беспосредственно не пользоваться наставлениями их учителей, греков и рим­ лян?» 1 Приблизительно около 1806 года в отношении Мерзлякова к ан­ тичной культуре намечаются перемены. Если в период создания пере­ водов из Тиртея Мерзлякова интересовала главным образом поли­ тическая заостренность, гражданская направленность произведения, античный мир воспринимался сквозь призму условных героических представлений в духе X V III века (поэтому он и мог, зная грече­ ский язык, переводить с немецкого), то теперь позиция его меняется .

Интерес к подлинной жизни древнего мира заставляет изучать си­ стему стиха античных поэтов и искать пути ее адекватной передачи средствами русской поэзии. Внося в интерес к античности требова­ ние этнографической и исторической точности, Мерзляков расхо­ дился с классицизмом. Античность не была для него в этот период условным миром общих понятий, противостоящим зримой действи­ тельности как абстрактное конкретному. Античный мир в системе классицизма не мог иметь конкретных примет действительности. Это был мир «вообще», мир общеобязательных, отвлеченных идей, реаль­ ных именно потому, что «наши идеи, или понятия, представляя со­ бой нечто реальное, исходящее от бога, поскольку они ясны и от­ 1 А. Ф. М е р з л я к о в. Рассуждение о российской словес­ ности в нынешнем ее состоянии. — «Труды Общества любителей рос­ сийской словесности». 1817, ч. 1, стр. 106 .

четливы»,1 противостоят «нереальному» и «неистинному» Миру эм­ пирической действительности .

Глубоко отлично понимание Мерзляковым античности и от ре­ шения этого вопроса в творчестве Батюшкова. Для Батюшкова это был условный гармонический мир, созданный воображением поэта, — не царство вечных истин, но и не мир действительности. Поэтому, как ни различны были по своей природе картины древнего мира в произведениях классицистов и Батюшкова, они имели одну общую черту: они не выдерживали сопоставления с реальным миром; вве­ дение в текст конкретных жизненных деталей разрушило бы всю сти­ левую систему произведения. Язык произведения должен был быть выдержан в условной системе «поэтического» слога .

Позиция Мерзлякова была иной. Литература древнего мира воспринималась им как народная. В статье «Нечто об эклоге» он со­ чувственно отмечал, что «вероятное», по его терминологии, состояние первобытного счастья «показалось тесным для поэтов. Они смеши­ вали с ним иногда грубость действительного».2 Однако реалистиче­ ское представление о том, что каждодневная жизненная практика является достойным предметом поэтического воспроизведения, было Мерзлякову чуждо. Обращение к античным поэтам давало в этом смысле возможность героизировать «низкую», практическую жизнь .

Это определило особенность стиля переводов Мерзлякова, соединяю­ щего славянизмы со словами бытового, простонародного характера .

Два рыбаря, старцы, вкушали дар тихия ночи На хладной соломе, под кровом, из лоз соплетенным, С изношенным платьем котомки и ветхие шляпы Висели на гвбзде — вот всё их наследно именье, Вот всё их богатство! — ни ложки, ни чаши домашней, Нет даже собаки, надежного стража ночного.3 Сочетания: «хладная» — «солома», «собака» — «страж» по тра­ диционным представлениям X V III века стилистически противоречили

Друг другу. В дальнейшем мы встречаем в этом же стихотворении:

«зыбкий брег», «зрел сновиденья», «времена все текут по­ стоянной стопою» и пр. — с одной стороны, и выражения типа «по­ ужинав плохо, зарылся в солому, пригрелся, уснул я» — с другой .

1 Р. Д е к а р т. Рассуждение о методе. Избранные произведе­ ния. М., 1950, стр. 287 .

2 Эклоги Публия Виргилия Марона. М., 1807, стр. X .

3 См. стр. 130 настоящего издания .

Кроме того, Мерзляков вводит в переводы элементы русской фольклорной стилистики. Так, в идиллии Феокрита «Циклоп» встре­ чается стих: «От горести вянет лице, и кудри не вьются!» Он вы­ звал характерное замечание Гнедича: «Стих сей, незнакомый Фео­ криту, знаком каждому русскому, он из песни».1 Интересно, что Гнедич, пародировавший перевод Мерзлякова, сам в дальнейшем избрал именно этот путь, создавая идиллию «Рыбаки», 2 написанную тем же размером, что и переводы Мерзлякова, и, может быть, с уче­ том опыта последнего .

Обратившись к гекзаметру, Мерзляков, вслед за Тредиаковским и Радищевым, истолковал этот размер как дактило-хорей. Он ши­ роко разнообразит звучание стиха, заменяя одну или несколько дак­ тилических стоп — хореическими.

Приведем примеры:

–  –  –

Пусть он бесстрашен и пусть ненасытим в сече кровавой .

Иногда заменяются две стопы. Мерзляков наряду с гекзаметром 1 Н. И. Г н е д и ч. Стихотворения. Л., 1956, стр. 99 .

2 См. в статье А. М. К у к у л е в и ч а «Русская идиллия Н. И. Гнедича „Рыбаки” ». — «Ученые записки Ленинградского госу­ дарственного университета», филологическая серия, № 46, вып. 3, Л.» 1939 .

обращается к белому пятистопному й Шёстйстопному АМфибрахйЮ, также с заменой отдельных стоп хореем .

Особенно интересны опыты Мерзлякова в так называемом «сафическом» размере. В своих «народных песнях» Мерзляков еще очень робко пробует разнообразить традиционный силлабо-тониче­ ский стих тоникой, и стихи типа: «Я не думала ни о чем в свете тужить», были исключением. Именно в работе над переводами из Сафо Мерзляков приходит к отказу от силлабо-тоники, к тому тони­ ческому размеру, который был охарактеризован Востоковым как при­ сущий русской песне. Понятие «стопы» было заменено Востоковым «прозодическим периодом». В основе размера — ударения, «коих число не изменяется».

1 Перевод из Сафо был впервые опубликован в 1826 году, и Мерзляков, видимо, учитывал рассуждения Востокова, сознательно сближая античную поэзию с системой, осознаваемой нм как русская, народно-поэтическая:

–  –  –

Интонационное приближение к русской народной песне поддержи­ валось и подбором лексики и фразеологии: «красовитые воробушки», «не круши мой дух», «ударяючи крылами», «что сгрустилася». Такой стих, как: «Отыми, отвей тягость страшную», — звучит почти покольцовски .

Переводы из античных поэтов — самое ценное в творческом на­ следии Мерзлякова этого периода. Они были связаны с поисками решения одной из основных проблем литературы 1820-х годов — созда­ ния народного и монументального искусства. Однако в позиции Мерз­ лякова этих лет была и слабая сторона. Стремление воспроизвести под­ линную, а не условно-героическую античность представляло собой значительный шаг вперед, знаменовало интерес художника к реаль­ ной истории и в какой-то мере подготавливало вызревание принциА. В о с т о к о в. Опыт о русском стихосложении. СПб., 1817, стр. 95 .

Нов реализма. Но это же Самое приводило к ослаблению непосред­ ственного политического пафоса стихотворений, ослабляло связь их с романтической поэзией русского освободительного движения этих лет. Если стихотворения молодого Мерзлякова (равно как и Гнедича) входили в общий поток русской гражданской лирики, то его переводы и подражания, хотя и могли быть, так же как и перевод «Илиады», истолкованы в свободолюбивом духе, нуждались, однако, для этого в специальной интерпретации, бесспорно, лишь частично соответствовавшей авторскому замыслу. Мерзляков не принял поэ­ зию романтического индивидуализма, как ранее — поэзию последо­ вателей Карамзина. В борьбе с ними он обращался к традиции ли­ тературы X V III века .

Эта традиция тяготела над Мерзляковым и, по выражению Белинского, «часто сбивала его с толку».1 Особенно это проявилось в переводе «Освобожденного Иерусалима» Тассо. Мерзляков доро­ жил этим трудом, который был начат задолго до Отечественной войны 1812 года, но увидел свет лишь в 1828 году. Замысел пере­ вода возник в обстановке борьбы с легкой поэзией карамзинистов и нараставшего к середине десятых годов интереса к эпическим жан­ рам. Однако художественное решение проблемы перевода, избранное Мерзляковым, было архаично не только к моменту выхода поэмы, но и значительно ранее .

Интерес Мерзлякова к эпическим жанрам, конечно, не дает основания для причисления его к шишковистам. Лингвистические тео­ рии и литературная позиция главы «Беседы» не встречали с его сто­ роны сочувствия. Характерно, что Мерзляков полемически подчерки­ вал в воззрениях Шишкова именно дилетантизм, т. е. черту, общую всем дворянским писателям, и в качестве противоположного примера выдвигал Ломоносова, поэта-разночинца и ученого. В 1812 году Мерзляков писал: «...Часто погрешают и некоторые страстные люби­ тели языка славянского. Что встречаем в их сочинениях? Слова об­ ветшалые славянские вместе с простыми и общенародными и притом в образах чужестранных или сряду старый язык славянский, от ко­ торого мы уже отвыкли. Возьмите оды и похвальные слова Ломоно­ сова и сравните их с некоторыми нынешними стихотворными славяно­ российскими сочинениями.— Читая первого, я не могу остановиться ни на одном слове: все мои, все родные, все кстати, все прекрасны;

читая других, останавливаюсь на каждом слове, как на чужом.. .

Поздно уже заставлять нас писать языком славянским, осталось 1 В. Г. Б е л и н с к и й. Полное собрание сочинений, т. 5. М., 1954, стр. 47 .

искусно им пользоваться. Вот особливое достоинство Ломо­ носова». 1 Не примыкая к шишковистам, Мерзляков в еще большей степени был и всегда оставался чуждым карамзинско-арзамасскому лагерю .

В этом отношении особенно показательна история его взаимоотноше­ ний с Жуковским .

Мерзляков и Жуковский познакомились во время формирования дружеского кружка Андрея Тургенева и долгое время находились в близких товарищеских отношениях. В 1800-е годы для московской читающей публики имена их стояли рядом. Попав в 1807 году в окружение шишковистов, Жихарев изумлялся тому, что «почти все эти господа здешние литераторы ничего не читали из сочинений Мерзля­ кова и Жуковского».2 Однако личная дружба не препятствовала длительной полемике, которая, в конечном итоге, привела к взаим­ ному охлаждению. Характерные для Жуковского приверженность к карамзинским литературным принципам, философский и эстетический субъективизм, мистицизм были для Мерзлякова решительно непри­ емлемы. Начало полемики относится к 1800 году, т. е. ко времени политического и художественного самоопределения ведущей группы тургеневского кружка .

В 1800 году в первой книжке «Утренней зари» Жуковский опуб­ ликовал отрывок «К надежде». Сам по себе он мало значителен и не давал основания для дискуссии. Положения, против которых высту­ пает Мерзляков, в печатном тексте отсутствуют и, видимо, почерп­ нуты из устных споров. Из письма Мерзлякова Жуковскому от 8 сентября 1800 года явствует, что надежда противопоставлялась Жуковским разуму, а философов, ищущих истину, он презрительно именовал «педантами» и «головоломами». Мерзляков встал на за­ щиту прав разума и просветительской философии. Он писал: «Я хочу из всего вывести то, чтоб ты не ругал головоломов-философов.. .

чтобы ты знал, что мы непременно должны иметь верный компас —разум, просвещенный (еще-таки скажу) этими головоломами, ищу­ щими истины, а не педантами...»-3 А в двадцатых числах декабря 1800 года Мерзляков и Тургенев в споре с Жуковским доказывали гибельность влияния Карамзина на русскую литературу .

Полемика ярко разгоралась на заседаниях Дружеского литературА. Ф. М е р з л я к о в. Рассуждения о российской словес­ ности в нынешнем ее состоянии. — «Труды Общества любителей российской словесности». М., 1812, ч. 1, стр. 72 .

2 С. П. Ж и х а р е в. Записки современника. М.—Л., 1955, стр. 438 .

8 «Русская старина», 1904, № 5, стр. 448—449 .

4 А. Мерзляков Uro общества. Так, например, когда 24 февраля 11 года ЖукоНский произнес на заседании общества речь о дружбе, построенную на цитатах из Карамзина и опровергавшую принцип собственной пользы как основу морали, Мерзляков выступил 1 марта того же года со специальной защитой этого, характерного для материалисти­ ческой философии X V III века тезиса: «Польза — тот магнит, который собрал с концов мира рассеянное человечество».1 Перед нами харак­ терное противоречие: там, где Мерзляков стремится теоретически оформить свое бунтарское неприятие действительности, он обра­ щается к Шиллеру — радищевская последовательность, соединявшая материализм и революционность, ему не по плечу. В борьбе же с карамзинизмом, отрицанием общественного служения, художествен­ ным субъективизмом он обращается к аргументам из арсенала мате­ риалистической философии X V III века. Позиции Мерзлякова и Андрея Тургенева в решении философских вопросов расходились — первый испытывал более сильное влияние просветительской филосо­ фии X V III века. Однако разделяемая Жуковским карамзинская про­ поведь общественной пассивности была одинаково неприемлема ни для того, ни для другого .

В дальнейшем Мерзляков, разночинец-профессор, автор опытов в народном духе и ученых переводов, противник салонной поэзии и унылых элегий, все более расходился с Жуковским. Позже разыгрался известный эпизод с «Письмом из Сибири» — резким осуждением баллад, с которым выступил Мерзляков в присутствии Жуковского на заседании Общества любителей российской словес­ ности .

Вместе с тем, выступая против карамзинской традиции, Мерзля­ ков не был последователен и сам в своем творчестве испытывал ее воздействие. Особенно это влияние проявилось в романсах. Некото­ рые из них, как, например, «Велизарий», пользовались широкой по­ пулярностью, однако в целом они мало оригинальны в своей худо­ жественной системе и укладываются в рамки периферийной поэзии карамзинского направления. Так, например, достаточно сравнить романс Мерзлякова «Меня любила ты, я жизнью веселился...» и «Песню» Жуковского («Когда я был любим, в восторгах, в наслаж­ денье...»), чтобы разительная близость обоих стихотворений — стилистическая и текстуальная — навела на мысль не только об общем оригинале (стихотворения, видимо, являются переводами с французского), но и о творческом соревновании между двумя поэтами .

1 Архив бр. Тургеневых, № 618, л. 53 об .

5J с Период после 1812 года — время заката поэтической известности Мерзлякова. Свободолюбие его слабело. Уступая давлению универси­ тетского начальства, он стал писать торжественные оды, над кото­ рыми сам прежде смеялся. По поводу оды Мерзлякова на Пултусское сражение Жихарев писал: «Чему посмеешься, тому и поработаешь: вот наш Алексей Федорович наконец облепился» .

И добавлял: «Готов держать заклад, что эта ода написана им по заказу, потому что от первого стиха: «Исполнилась, о весть златая!»

и до последнего один только набор слов».1 Ослабление свободолюбия причудливо сочеталось в творчестве Мерзлякова с глубокой ненавистью к паразитическому барству .

Вместо гражданственной героики в его поэзии теперь выдвигается тема труда, «святая работа», как говорит он в идиллии «Рыбаки» .

Если прежде связью вселенной был свободолюбивый энтузиазм славы и братства, то теперь Мерзляков пишет космическую апологию труда .

В стихотворении «Труд» созидающий труд скрепляет вселенную, его голос движет стихиями:

От ветров четырех четыре трубны гласа Беседуют с тобой, о смертный царь земли!

Се! лето, и весна, и осень златовласа, И грозная зима тебе рекут: внемли!

Стихотворение содержит характерное противоречие политически незрелой антидворянской мысли тех лет.

В нем наряду с вполне благонамеренным прославлением царя находим гневное обличение праздности и тунеядства, сопровождаемое многозначительным наме­ ком на то, что дом «дряхлой знати» построен на вулкане:

–  –  –

Этой картине противопоставлен «труд честный» «ратая семьи» .

Стихотворение это вызвало сочувственный отзыв заключенного в крепости Кюхельбекера. Отметив, что в нем много тяжелых стихов, он увидел «также и такие, каковые служат сильным доказательством, что ему, точно, было знакомо вдохновенье». 1 Таким образом, развитие поэтического дарования Мерзлякова с известными оговорками может быть разделено на следующие пе­ риоды: ранняя поэзия (до 1799 года), далее — цикл гражданствен­ ных стихотворений (1799— 1802), затем — период создания основных песен (1803— 1807). и, наконец,— время работы над переводами из греческих и латинских поэтов (начиная с 1807 года). Потом насту­ пил упадок. Мерзляков отставал от запросов времени. Это станови­ лось особенно заметным по мере формирования нового передового литературного лагеря — декабристского. В 1824 году Вяземский писал, сообщая А. Тургеневу о письме Мерзлякова, «в коем обна­ жается его добрая, душа»: «Жаль, что он одурел в университетской духоте».2 Почти одновременно Кюхельбекер писал: «Мерзляков, не­ когда довольно счастливый лирик, изрядный переводчик древних, знаток языков русского и славянского..., но отставший по крайней мере на 20 лет от общего хода ума человеческого...» 3 Двадцатые годы были тяжелым для Мерзлякова временем .

В дворянском обществе он был чужим. В этом отношении любопытен не лишенный черт автобиографизма образ Тассо, созданный Мерзля­ ковым в предисловии к переводу «Освобожденного Иерусалима» .

Тассо Мерзлякова — это не гениальный безумец Батюшкова, а поэттруженик, бьющийся в материальной нужде: «Робкое, стеснительное ремесло придворного противно было врожденной гордости его харак­ тера» .

Последние годы жизни Мерзляков провел в бедности.

Он с го­ речью писал Жуковскому, прося заступничества и денежной помощи:

«Право, брат, старею и слабею в здоровье, уже не работается так, 1 В. К. К ю х е л ь б е к е р. Дневник. Л., 1929, стр. 97 .

2 Остафьевский архив, т. 3, стр. 13. Ср. письмо А. Бестужеву. — «Русская старина», 1888, № 11, стр. 330—331 .

3 В. К. К ю х е л ь б е к е р. Обозрение российской словесности 1824 года. — «Литературные портфели. Время Пушкина». Пг., 1923, стр. 73 .

как прежде, и, кроме того, отягчен многими должностями по уни­ верситету: время у меня все отнято или должностью, или частными лекциями, без которых нашему брату— бедняку обойтись неможно; а дети растут и требуют воспитания. — Кто после меня издать может мои работы и будут ли они полезны для них, ничего не имеющих» .

Мерзлякова тяготило сознание невозможности собрать и напечатать свои сочинения. Рукописный том его стихотворений, подготовленный автором к печати, затерялся бесследно, а литературно-критические статьи до сих пор не собраны, хотя подобное издание было бы весьма полезным .

Казалось, время литературной славы Мерзлякова прошло без­ возвратно, когда появление в 1830 году — в год смерти поэта — тонкой книжки «Песен и романсов» снова привлекло к нему внима­ ние критики. Автор «Обозрения русской словесности в 1830 году»

в альманахе «Денница» писал: «Как поэт он замечателен своими лирическими стихотворениями, особенно русскими песнями, в коих он первый умел быть народным, как Крылов в своих баснях». 1 В таком же духе писал и Надеждин. Похвальный характер этих оценок станет понятен, если вспомнить, что именно в 1830 году в кри­ тике шли ожесточенные бои вокруг проблемы народности, — бои, под­ готовившие появление «Литературных мечтаний» Белинского. Мно­ гочисленные высказывания Белинского о Мерзлякове-поэте могут быть правильно осмыслены только в связи с его пониманием про­ блемы народности. Сказав в статье «О жизни и сочинениях Коль­ цова» (1846), что новый демократический этап развития литера­ туры требует нового писателя — сына народа «в таком смысле, в каком и сам Пушкин не был и не мог быть русским человеком», Белинский подчеркнул ограниченность народности Мерзлякова, ко­ торый, по его словам, «только удачно подражает народным мело­ диям». Но и здесь критик тотчас оговаривался, что его мнение «о песнях Мерзлякова клонится не к унижению его таланта, весьма замечательного».2 Русская критика неоднократно обращалась к песням Мерзлякова .

Такого внимания не привлекала его гражданская поэзия. Между тем для своего времени она была примечательным литературным явле­ нием .

Творчество Мерзлякова в своих истоках было связано с первыми попытками критики карамзинизма как ненародного направления в 1 «Денница», альманах на 1831 год, изд. М. Максимовича. М., стр. X I—X II .

2 В. Г. Б е л и н с к и й. Полное собрание сочинений, т. 9. М-, 1935, стр. 5 3 1 -5 3 2 .

искусстве н откликнулось на заключительные этапы этой полемики .

Это не случайно: Мерзляков был поэтом, чей творческий путь, как и у Востокова, Гнедича, Крылова и ряда менее значительных поэтов, шел в ином направлении, чем господствующие течения современной им дворянской поэзии. Испытывая ее влияние и, в свою очередь, влияя на нее, творчество Мерзлякова в лучшей его части предска­ зывало демократический период литературы, в частности — поэзию Кольцова .

–  –  –

*** Среди долины ровный На гладкой высоте, Цветет, растет высокий дуб В могучей красоте .

Высокий дуб, развесистый, Один у всех в глазах;

Один, один, бедняжечка, Как рекрут на часах!

Взойдет ли красно солнышко — Кого под тень принять?

Ударит ли погодушка — Кто будет защищать?

Ни сосенки кудрявыя, Ни ивки близ него, Ни кустики зеленые Не вьются вкруг него .

Ах, скучно одинокому И дереву ра*сти!

Ах, горько, горько молодцу Без милой жизнь вести!

Есть много сребра, золота — Кого им подарить?

Есть много славы, почестей — Но с кем их разделить?

Встречаюсь ли с знакомыми — Поклон, да был таков;

Встречаюсь ли с пригожими — Поклон — да пара слов .

Одних я сам пугаются, Другой бежит меня .

Все други, все приятели До черного лишь дня!

Где ж сердцем отдохнуть могу, Когда гроза взойдет?

Друг нежный спит в сырой земле, На помощь не придет!

Ни роду нет, ни племени В чужой мне стороне;

Не ластится любезная Подруженька ко мне!

Не плачется от радости Старик, глядя на нас;

Не вьются вкруг малюточки, Тихохонько резвясь!

Возьмите же всё золото, В се почести назад;

Мне родину, мне милую, Мне милой дайте взгляд!

*** Я не думала ни о чем в свете тужить, Пришло время — начало сердце крушить;

С воздыханья белой груди тяжело!

То ли в свете здесь любовью прослыло:

Полюбя дружка, от горести изныть, Кто по сердцу мне, не сметь того любить?

Злые люди все украдкою глядят, Меня, девушку, заочно все бранят .

Как же слушать пересудов мне людских?

Сердце любит, не спрося'сь людей чужих, Сердце любит, не спросясь меня самой!

Вы уймитесь, злые люди, говорить!

Не уйметесь — научите не любить!

Потужите лучше в горести со мной:

Было время — и на вас была беда .

Чье сердечко не болело никогда?

Всяк изведал грусть-злодейку по себе, А не всякий погорюет обо мне!

Что же делать с горемычной головой?

Куда спрятать сердце бедное с тоской?

Друг не знает, что я плачусь на него;

Людям нужды нет до сердца моего!

Вы, забавушки при радости моей, Цветы алые, поблекните скорей!

Вас горючими слезами оболью, Вам одним скажу про горесть я свою .

Как без солнышка не можно вам пробыть, Мне без милого не можно больше жить .

***

–  –  –

*** Вылетала бедна пташка на долину, Выроняла сизы перья на долине .

Быстрый ветер их разносит по дуброве;

Слабый голос раздается по пустыне!. .

Не скликай, уныла птичка, бедных пташек, Не скликай тьб родных деток понапрасну — Злой стрелок убил малюток для забавы, И гнездо твое развеяно под дубом .

В бурю ноченьки осенния, дождливой Бродит по полю несчастна горемыка, Одинёхонька с печалью, со кручиной;

Черны волосы бедняжка вырывает, Белу грудь свою лебедушка терзает .

Пропадай ты, красота, моя злодейка!

Онемей ты, сердце нежное, как камень!

Растворися, мать сыра земля, могилой!

Не расти в пустыне хмелю без подпоры, Не цвести цветам под солнышком осенним;

Мне не можно жить без милого тирана .

Не браните, не судите меня, люди:

Я пропала не виной, а простотою;

Я не думала, что есть в любви измена;

Я не знала, что притворно можно плакать .

Я в слезах его читала клятву сердца;

Для него с отцом я, с матерью рассталась .

За бедой своей летела на чужбину, За позором пробежала долы, степи, Будто дома женихов бы не сыскалось, Будто в городе любовь совсем другая, Будто радости живут лишь за горами.. .

Иль чужа земля теплее для могилы?

Ты скажи, злодей, к кому я покажуся?

Кто со мною слово ласково промолвит?

О безродной, о презренной кто потужит?

Кто из милости бедняжку похоронит?

***

–  –  –

Чернобровый, черноглазый, Молодец удалый, Вложил мысли в мое сердце, Зажег ретивое!

Нельзя солнцу быть холодным, Светлому погаснуть;

Нельзя сердцу жить на свете И не жить любовью!

Для того ли солнце греет, Чтобы травке вянуть?

6i Для того ли сердце любит, Чтобы горе мыкать?

Нет, не дам злодейке-скуке Ретивого сердца, Полечу к любезну другу Осеннею пташкой .

Покажу ему платочек, Его же подарок,— Сосчитай горючи слезы На алом платочке, Иссуши горючи слезы На белой ты груди, Или сладкими их сделай, Смешав со своими.. .

Воет сыр-бор за горою, Метелица в поле;

Встала вьюга, непогода, Запала дорога .

Оставайся, бедна птичка, Запертая в клетке!

Не отворишь ты слезами Отеческий терем;

Не увидишь дорогого, Ни прежнего счастья!

Не ходить бы красной девке Вдоль по лугу-лугу;

Не искать было глазами Пригожих, удалых!

Не любить бы красной девке Молодого парня;

Поберечь бы красной девке Свое нежно сердце!

ЧУВСТВА В РАЗЛУКЕ

Что не девица во тереме своем Заплетает русьг кудри серебром?

Месяц на небе, без ровни, сам-большой, Убирается своею красотой .

Светлый месяц! весели, дружок, себя!

Знать, кручинушке высоко до тебя .

Ты один, мой друг, гуляешь в небесах, Ты на небе так, как я в чужих краях;

А не знаешь муки тяжкой — быть одним, И не сетуешь с приятелем своим!. .

Ах! всмотрись в мои заплаканны глаза,

Отгадай, что говорит моя слеза:

Травка на поле лишь дожжичком цветет, А в разлуке сердце весточкой живет!

В'сё ли милая с тобой еще дружна, Пригорюнившись, сидит ли у окна, Обо мне ли разговор с тобой ведет И мои ли она песенки поет?

Птичка пугана пугается всего!

Горько мучиться для горя одного!

Горько плакать и конца бедам не знать!

Не с кем слез моих к любезной переслать!

У тоски моей нет крыльев полететь, У души моей нет силы потерпеть, У любви моей нет воли умереть .

Изнывай же на сторонушке чужой, Как в могиле завален один живой!

Будь, любезная, здорова, весела;

Знать, ко мне моя судьбинушка пришла!

СЕЛЬСКАЯ ЭЛЕГИЯ

Что мне делать в тяжкой участи своей?

Где размыкать горе горькое свое?

Сердце, сердце, ты вещун, губитель мой1 Для чего нельзя не слушать нам тебя?

Как охотник приучает соколов, Приучаешь ты тоску свою к себе;

Манишь горесть, без того твою родню;

Приласкала грусть слезами ты к себе!

Вейте, буйны, легкокрылы ветерки, Развевайте кудри черные лесов, Вейте, весточки, с далекой стороны, Развевайте мою смертную печаль!

ЛЯКОВ Вы скажите: жить ли, бедной, мне в тоске?

Вы скажите: жив ли милый мой дружок?

Долго, долго ждет любовь моя его!

Вот уж три года тоске моей минет;

Ровно три года, как слуху нет об нем;

Нет ни грамотки, ни вестки никакой!

Ах! ужли-то солнце стало холодней?

Неужли-то кровь ретива не кипит?

Неужли твое сердечко, милый друг, Ничего тебе о мне не говорит?

Много время, чтоб состариться любви!

Много время, позабыть и изменить!

Ветер дунул с чужой, дальней стороны, Показалася зарница над горой, Улыбнулася красотка молодцу, И прости мое всё счастье и покой!

Нет! не верю я причудам всем своим:

Милый друг мой! твоя девушка в тоске, Тебе верит больше, нежели себе .

Знать, злосчастным нам такой уже талант — Не делясь душой, делиться ввек житьем;

Знать, затем-то в зеленом у нас саду Два цветочка одиночкою росли, Одним солнышком и грелись, и цвели, Одной радостью питались на земли, Чтобы ветры их далеко разнесли, Чтобы в разных рассадить их сторонах, Чтоб на разных вдруг засохнуть им грядах!

У них отняли последню радость их, Чтобы вместе горевать и умереть .

Поздно, миленький, на родину придешь, Поздно, солнышко, на гроб ты мой блеснешь!

Я найду уже другого жениха, Обвенчаюся со смертью без тебя, Сам ты нехотя меня сосватал с ней!

Приди, милый друг, к могиле ты моей!

Ты сорви цветок лазоревый на ней;

Он напомнит, как цвела я при тебе, Ты оттудова поди в темны леса,

Там услышишь ты кукушку вдалеке:

Куковала так злосчастная в тоске;

Горесть съела всю девичью красоту;

Сердце бедное слезами истекло .

Как подкошенна травинушка в лугу, Вся иссохла я без милого дружка!

Место всякое — не место для меня, Все веселья — не веселья без тебя .

Рада б я бежать за тридевять земель, Но возможно ли от сердца нам уйти?

Но возможно ли от горя убежать?

Оно точит стены каменны насквозь, Оно гонится за нами в самый гроб!

Девки просят, чтоб не выла я при них:

«Тьг лишь портишь наши игры, — говорят,— На тебя глядя, нам тошно и самим!» — Ах! подруженьки! вы не жили совсем!

Вы не знаете, и дай, боже, не знать Горя сладкого, опасного — любить!

Ваше сердце не делилося ни с кем;

В моем сердце половины целой нет!

В моем милом я любила этот свет!

В нем одном и род, и племя всё мое, В нем одном я весела и хороша, .

Без него, млада, ни людям, ни себе .

Ах! когда вы что узнаете об нем, Не таитесь, добры люди, от меня;

Уж не бойтесь испугать меня ничем!

Вы скажите правду-истину скорей;

Легче, знав беду, однажды умереть, Чем, не знав ее, всечасно умирать .

*** Ах, девица-красавица!

Тебя любил — я счастлив был!

Забыт тобой — умру с тоской!

Печальная, победная Головушка молодецкая!

Не знала ль тьг, что рвут цветы Не круглый год, — мороз придет.. .

Не знала ль тьг, что счастья цвет Сегодня есть, а завтра нет!

Любовь — роса на полчаса .

Ах, век живут, а в миг умрут I

Любовь, как пух, взовьется вдруг:

Тоска — свинец внутри сердец .

Ахти, печаль великая!

Тоска моя несносная!

Куда бежать, тоску девать?

Пойду к лесам тоску губить, Пойду к рекам печаль топить, Пойду в поля тоску терять, В долинушке печаль скончать .

В густых лесах — она со мной1 В струях реки — течет слезой!

В чистом поле — траву сушйт!

В долинушках — цветы морит!

От батюшки, от матушки Скрываюся, шатаюся .

Ахти, печаль великая!

Тоска моя несносная!

Куда бежать, тоску девать?

ОЖИДАНИЕ Тошно девице ждать мила друга, Сердце, кажется, хочет вырваться;

К нему тайный вздох, к нему страстный взор, К нему встречу вся лечу мыслями .

Ах! катись скорей, ясно солнышко, Катись радостью по поднёбесью .

В шатре утреннем народился день,

Красно солнышко полпути прошло:

В высоте своей величается, Милый друг ко мне не является.. .

Ах! катись скорей, ясно солнышко, Катись радостью по поднёбесью .

Вот и красный день ближе к вечеру, И стада бегут с зеленых лугов,

И заботы все от людских сердец:

пьсни и РОМАНСЫ А. М Е Р З Л Я К О В А .

–  –  –

1830 .

Не бежит тоска от души моей .

Ах! катись скорей, ясно солнышко, Катись радостью по поднебесью .

Солнце к западу тихо клонится, Там прохлада ждет его в облаке, Там погасит оно жар полуденный;

А кто может любовь угасить в груди?

Ах! катись скорей, ясно солнышко, Катись радостью по поднебесью .

Тени вечера потянулись с гор, Вкруг чернеет лес.. .

Голс»с дал соловей в роще липовой .

Ах! нет, нет! это голос милого .

Ах! катись скорей, ясно солнышко, Катись радостью по поднебесью .

Тени мирные рощи липовой, Разделитеся и сомкнитеся!

Примечайте вы друга милого;

Вечер этот мне веселее дня, Закатися ты, ясно солнышко, Почивай себе в ложе облачном .

СОЛОВУШКО Для чего летишь, соловушко, к садам?

Для соловушки алеет роза там .

Чем понравился лужок мне шелковой?

Там встречаюсь я с твоею красотой .

Как лебедушка во стае голубей, Среди девушек одна ты всех видней!

Что лань быстра, златорогая в лесах, С робкой поступью гуляешь ты в лугах .

Гордо страстный взор, разбегчивый, блеснул;

Молодецкий круг невольно воздохнул, Буйны головы упали на плеча, Люди шепчут: для кого цветет она?

Наши души знают боле всех людей, Наши взоры говорят всего ясней .

Но когда, скажи, терпеть престану я?

Дни ко мне бегут, а счастье — от меня Пусть еще я не могу владеть тобой, Для чего же запретил тиран мне злой Плакать, видеться с красавицей моей?

И слезам моим завидует, злодей!

*** Под березой, где прозрачный ключ шумит, Добрый молодец задумавшись сидит, Не один сидит, с товарищем, с тоской, Преклонясь на белу ручку головой .

Всё встречало, привечало всё весну, Не встречал, не привечал один весны;

Возрыдавши, слово молвил про себя:

«Лила! Лила! чем уверить мне тебя?

Долго ль будешь ты коситься предо мной?

То неверен, то коварен, то я злой .

Твоему ли сердцу ведать, Лила, страх?

Посмотри: там блещет речка в берегах;

Волны тихо ловят друг друга, катясь, От любви или от злости эта связь?

Там воробушки кружатся и шумят, Злой ли умысел заставил их играть?

Там, виясь, два ручейка среди лугов Друг от друга хоронились меж цветов;

То сближались, то скрывалися тотчас, Дружка дружку обходили много раз .

Луг просторен, всем раздолье — веселись, Но наскучило кружиться им — слились!

Слившись, милые, расстались ли когда?

Вместе скачут, вместе резвятся всегда!

Я заметил, что однажды вечерком Ты, смотря в ручей, закрылася платком!

Грустно стало, любовалась ты на них:

Чем завидовать, счастливей будем их!»

** * Мой безмолвный друг, опять к тебе иду, Мой зеленый сад, к тебе тоску несу!

Ровно три весны встречал ее с тобой, Не пленяй меня и нынешней весной .

Без любезной, без жестокой мне не жить!

Я иду к тебе с могилой говорить!

Неужели и она мне жестока?

Здесь дрожащая отшельника рука Близ беседки пусть посадит на гряде Лишь подсолнечник, пример моей беде!

Пусть в глазах моих подсолнечник растет:

Для любви своей, для солнца он цветет .

Целый день кружится, бедненький, за ним;

Он и зреет, он и сохнет только им .

Ах! какого же дождешься ты конца?

Без отрады гаснет ясный цвет лица, Птицы выклюют все зернышки долой, Ты приклонишься один к земле сырой, Ветер бурный сломит нежньгй стебелек, И не спросят: что твой друг к тебе жесток?

Солнце красное высоко, далеко, А подсолнечник в долине глубоко!

РОМАНСЫ

OB НЕЙ

Чего желал, что пел, что в свете мог любить — Всё в ней, всё только в ней!

Чем может бог одних счастливцев наградить — Всё в ней, всё только в ней!

Как легкий, томный сон, беды мои прошли, Всё чрез нее и с ней!

Я счастия искал напрасно на земли:

Ах! счастье только с ней!

Кому всю жизнь свою охотно я отдам, Всё ей, всё только ей!

Когда добрее был к несчастным, к сиротам?

При ней, всегда при ней!

Когда я выше всех: и смертных, и богов?

Когда сижу при ней!

Я целый мир забыл: богатство, блеск чинов;

Что нужды в них при ней?

Что к счастью я рожден, что сердце я имел, Я то узнал от ней .

В безвестности, в глуши я новый мир обрел С одною только с ней!

О боже праведный! последний час пошли Сперва ко мне, не к ней!

В ком ты достойнее сияешь на земли?

В душе Элизы — в ней!

Чем лучше возмогу тебе я угождать, Как не любовью к ней?

И там, на небесах, в обители отрад, Моя отрада в ней!

К ЭЛИЗЕ Когда б я был любим, о милая, тобою.. .

Мечта прелестная, завидный дар небес!

С подругой нежною делиться ввек судьбою, Делиться сладостью и радости, и слез!

Когда б я был любим... певец стезею правой, Завистников презрев, к бессмертью б воспарил!

Элизою любим, стремился бы за славой;

Элизу бы воспел и славу заслужил!

Когда б я был любим... гонимый с сиротою Спасителя во мне и брата бы сыскал!. .

И мне ль недобрым быть, любимому тобою?

Мне ль благости не знать, когда тебя узнал?

Когда б я был любим... сокройтесь, сны златые:

Богатства, суеты, фортуна, мир забыт!

Свобода и любовь — цари мои земные!

В них счастье, а без них и счастье — ложный вид!

Но что, безумец, я — какой пленен мечтою?

Надежда, удались! Мне ль радостей искать?

Другому быть твоим, другому жить тобою!

А мне... о призраке погибшем унывать!. .

| ***

–  –  –

И наружности смущенья, Слова, взгляду при тебе Из душевного почтенья Не позволил я себе .

Роща дальняя внимала Злополучной страсти глас, Ночь печальна примечала Слезы горькие из глаз .

Не надеясь наслаждаться Чувством нежности твоей, Мне осталось лишь питаться Скрытой горестью своей .

В томном страсти упоенье Я вселенную забыл;

Наяву и в сновиденье Лишь тебя в ней находил .

Образ милый твой скрывался

В тайне сердца моего:

Всякий дар небес казался Даром сердца твоего .

Ты в луне мне сострадала, Краше солнышко тобой, Ты мне прелесть показала Добродетели самой .

Без тебя я был с тобою, Чувство, мьгсль твою делил;

Я мечтал, что надо мною Кроткий гений твой парил, Вот страдальца наслажденья!

Хочешь — всех меня лишай .

Вот мои все преступленья;

Будь безжалостна — отмщай!. .

Позабудь меня, жестока, Запрети себя видать;

Но какая сила рока Запретит мне обожать?

Чувство сладостно, отрадно, Существо души моей!

Под землею разве хладной Ты исчезнешь вместе с ней .

*** Тихий, нежный ветерочек, Не от Лизы ль ты летишь?

Флоры миленький дружочек, Не со мной ли говоришь?

Сердце слышит, сердце знает:

Не обманешь сердца, друг!

Отчего ж оно страдает, Отчего уныл я вдруг?

Отчего твое дыханье, Как дыхание любви, Возбуждает тоскованье И волнение в крови?

Ты для всех несешь прохладу, Для меня ужасный зной;

Всем приносишь ты отраду, От меня бежит покой .

Как волшебник злой, мечтами Окружаешь ты меня, Шепчешь тихо за кустами, Слышу голос тихий я!

Там листы затрепетали, Не она ль ко мне идет?

Пал цветочек — не она ли Мне, подкравшись, подает?

Всё согласно здесь с тобою На полях среди лугов;

Само небо теплотою Всё твердит мою любовь I Про нее деревья нежно Разговор с собой ведут, Про нее ручей любезный, Птички про нее поют .

Я вздыхаю, я томлюся, И люблю вздыхать, тужить;

Я веселым быть кажуся, А хотел бы слезы лить .

Не хочу, чтобы со мною Стал об нас кто вспоминать;

А вспомянут — рвусь душою, Если мало говорят!

Расскажи мне, друг любезный, Отчего не волен я Удержать стремленье слезно, Отчего тоска моя?

Тихий, нежный ветерочек!

Так, от Лизы ты летишь I Флоры миленький дружочек!

Так, со мной ты говоришь!

**+• Жестокою судьбою От милой удален, Я строю томну лиру, * К разлуке осужден .

Услышишь ли, Надина, Унылый голос мой?

Душа моя трепещет, Беседуя с тобой .

Тебя ли призываю Или уж тень твою?

Желаю и страшуся Узнать «судьбу свою .

Пловец в пучине бурной Хоть смерть свою и зрит, Последнею минутой Еще он дорожит .

Надежду созерцает Он в гибели самой, К ней руки простирает.. .

Вот бедный жребий мой!

О благость провиденья!

Ему ли нас забыть!

Оно не даст мгновенья Тебя мне пережить!

Когда от счастья прежде Не мог я умереть, Так ныне жить мне должно, Чтобы с тобой терпеть!

–  –  –

Меня любила ты — я жизнью веселился, День каждый пробуждал меня к восторгам вновь;

Я потерял тебя — и с счастием простился:

Ах, счастием моим была твоя любовь!

Меня любила ты — средь милых вдохновений Я пел прекрасную с зарею каждой вновь;

Я потерял тебя — и мой затмился гений:

Ах, гением моим была твоя любовь!

Меня любила ты — я добрым быть стремился, Искал несчастного, чтоб дать ему покров;

Я потерял тебя — мой дух ожесточился:

Добротою моей была твоя любовь!. .

***

–  –  –

Любовь зовут отрадой Всех горестей земных;

Но что ж любви наградой?

Собор мучений злых!

Й с сердцем — там притворство;

Я плачу — тамо смех, Измены, вероломства!

Игрушкой будь у всех .

Любимый даже страстно, Как дерзостный пловец,

Ждет бури повсечасно:

Любовь есть вихрь сердец!

Единый взгляд смущает;

Но взгляд — и счастья луч!

Ах, солнышко сияет Над ним всегда из туч!

Невольник поздно ль, рано ль Плен тяжкий сокрушит;

Я сам себе тираном, Свобода мне не льстит!

Холодность, дар ничтожный!

До смерти мертвым быть!

Страдать, хоть горько, можно — Не можно не любить!

Друзья! как скоро боги, На жалость преклонясь, За слезы, бедства многи Пошлют мне смертный час, — Здесь друга положите, Здесь я тоскою жил;

На гробе надпишите:

«Несчастный! он любил!»

К МОЕЙ Л. В —НЕ Простите, оболыценья Честей, земных сует, Златые заблужденья Незрелых, пылких лет!

Навек, навек простите!

Узнал обман и — рад!

Ах, чем вы замените Один любови взгляд?

Довольно я скитался;

Я видел хитрых, злых, Кумирам поклонялся, Игрушкой был слепых .

Любовь! клянусь отныне Ты всё мне — весь я твой!

Благодарю судьбине, Хранитель ангел мой .

Пускай честями, славой Пленяется гордец;

Пускай ему с отравой Приносит жертвы льстец .

Одно твое мне слово Дороже хвал царей;

Оно стремленье ново Дает душе моей!

Не роскошь и не пышность

Со счастием живет:

Блестящая излишность — Покров коварный бед .

С природой, с простотою, С любовью будем жить;

Над жизнью городскою Тихохонько шутить .

Чертог богатством блещет;

Но в светлой клетке сей Богатый сам трепещет Об участи своей .

Ты всё мне: честь, награда, Богатство ты одна;

В несчастиях отрада, А счастья ты вина .

Так! сладко жить мы «станем, Последний встретим час!

С любовию увянем, Любовь пробудит нас .

К А Р Ф Е, ОТПРАВЛЯЕМОЙ В ДЕРЕВНЮ

Арфа, милый друг Всемилы, Ты повсюду вместе с ней .

Повтори мой глас унылый И простись с тоской моей!

Мне тебя не слышать боле, Мне Всемилы не видать;

Кто с печальным в тяжкой доле Грусть захочет разделять?

Прежде, счастливый тобою, Я отраду находил;

Чрез тебя с моей душою И Всемилой говорил .

Здесь я весь одним был слухом, Здесь не смел, не мог дышать;

Здесь восторга полным духом Мог я счастье понимать!

Здесь при звуках страсти нежной Страсть в самом себе читал;

Против воли взор сей слезный Тайне чувства изменял .

Как живые струны, билось

Сердце нежное во мне:

То играло, то крушилось, В быстром таяло огне .

О минуты наслажденья!

Навсегда ль вы протекли?

Сладость, сладость заблужденья, Цвет неверный на земли!

Оживись моей тоскою, Арфа, стон мой повторяй!

Скорбный гений мой с тобою Полетит в далекий край .

В час печальный прикоснется Он к немой твоей струне;

Как от ветра, звук проснется И напомнит обо мне .

Может быть, сама Всемила То услышит и вздохнет, Неизвестных чувствий сила, К арфе дружба приведет .

Заиграет... звуки! томно Лейтесь горестью моей;

Объясните тихо, скромно, Как страдаю я без ней!

Птички, рощицы игривы, Замолчите... песнь скучна, Вы любимы, вы счастливы — Здесь грустит любовь одна!

Но, когда в часы отрадны Персты мчатся на струнах, Тоны резвы, перекатны, Лейтесь в вихре и громах!

Пусть тогда она не знает, Что я жил, что вижу свет;

Пусть ничто ей не мешает, Пусть всё радостью цветет!

Арфа, милый друг Всемилы!

Будь веселием для ней;

Не втори мой глас унылый И пройтись с тоской моей!

*** Коль сердце сердцем может жить, Коль благо жизни их слиянье, Ах! что ж должна разлука быть?

Разлука — тяжкое страданье!

Любя, любезной не видать — Стократ день каждый умирать!

Бывало... сладкий, милый час — Дар неба всякое мгновенье!

Чудесна прелесть страстных глаз, Безмолвно взоров изъясненье!

Любя, любезной и п р .

Сидеть одним, играть, шутить, Душа душою веселиться, Сердцами слушать, говорить И не уметь наговориться .

Любя, любезной и п р .

Одна рука в руке другой, Прокравшись, с трепетом касались;

Вздымалась бела грудь волной, И взоры тихо опускались!

Любя, любезной и п р .

Пылал огонь в лице, в крови, В глазах томленье омоченных!

О нежный поцелуй любви!

О слезы, рай обвороженных!

Любя, любезной и п р .

Веселье, горесть, слезы, смех, Минуты спора и согласья — Всё было мне виной утех, Всё было мне виною счастья!

Любя, любезной и п р .

Где вы, о спутники любви, Размолвка, гнев и подозренье, И ревность нежныя души, И ты, друг-радость, примиренье?

Любя, любезной и п р .

Теперь тоской сретаю день, Тоскою день я провождаю .

Воспоминанье, блага тень, Тобой любовь мою питаю!

Любя, любезной и п р .

Как ночь взойдет на небеса, Я часто, обольщен мечтою, Тебя зрю, милая краса!

Проснусь— нет призрака со мною!

Любя, любезной и п р .

Вот локон здесь твоих волос, Вот что осталось от прекрасной!

Немой свидетель горьких слез, И ты мне мукой стал ужасной!

Любя, любезной не видать — Стократ день каждый умирать!

РАЗЛУКА Минута грозная настала!

О Лила, о мой друг, прости!

Почто не смерть судьба сказала?

Скорее смерть могу снести!

Скорее миг уничтоженья, Чем жизнь, исполненну мученья .

Мой друг!.. Но в дальней стороне Ты и не вспомнишь обо мне!

Душа, томимая тоскою, Не найдет места для себя!

Как ей, живущей лишь тобою, Как можцо не искать тебя?

Она твой спутник невидймый, Везде с тобой неразделимый .

А ты в далекой стороне Уже не вспомнишь обо мне!

Скитаясь по полям, унылый,

Я передам всему тоску:

И рощи говорят о милой, И камни сетуют со мной, И утро грусть мою застанет, И вечер в грусти же увянет!

А ты в далекой стороне Уже не вспомнишь обо мне!

Как месяц встанет из-за рощи, Пойду на холм, знакомый нам;

Одеянный мечтами нощи, С слезами обращуся к вам, Минувши дни очарований!

О, сколько сладких вспоминаний!

А ты в далекой стороне Уже не вспомнишь обо мне!

Теперь, я думать стану в скуке:

Она окончить путь должна;

Теперь сгрустилось ей в разлуке, Летит ко мне... близка она!. .

Простите, сладкие мечтанья!

Не лейтесь, слезы ожиданья!

Напрасно: в дальней стороне Она не вспомнит обо мне!. .

Дай бог, чтоб ты не знала вечно Страданий, кои я терплю!

О друг мой, друг бесчеловечный!

Люби, как я тебя люблю.. .

Тогда познаешь сердца муки, Тогда не вынесешь разлуки, Тогда... но в дальней стороне Ты и не в'спомнишь обо мне!

*** Прости, любовь! Конец моим мученьям!

Что пользы мне для слез, для горя жить?

Я жертвой был измене, оболыценьям;

Прости, любовь: пора свободным быть!

Так я мечтал, надеждой веселился,

Спокоен, тверд, в сердечной тишине:

Чего робеть? я с Лизой разлучился;

Амур-дитя — оно не страшно мне!

Но грозный бог не терпит оскорбленья, Уже летит, к отмщенью воспален;

Берет стрелу, я смело жду сраженья, И злой удар на время'отражен .

«Не торжествуй! — сказал мне раздраженный .

Мой гнев везде, всегда готов карать!

Достойну казнь получит дерзновенный, Кто смел, кто мог Амура презирать!» — «Пустое, друг! теперь тебя я знаю:

Какого ждать от мальчика вреда?

Амур, Амур! тебя я презираю, Твоим рабом не буду никогда!» — Как тихий ключ, здесь жизнь моя катилась!

Но долго ль? Ах! что верно на земли?., Сегодня ты, Элиза, мне явилась, И все мечты, как легкий сон, прошли!

Взвился Амур, победою гордится, С улыбкой зрит на тайный пламень мой .

«О слабый бог! стыдись чужим хвалиться!

Какая честь тебе при помощи такой?»

РАЗГОВОР.ПОВОИ( И Л

–  –  –

Играющий с тобою Вертлявый селадон Гордится — чем ? — Собою, Что занял Лизу он .

Тебе самой нет нужды, Ты рада с ним шутить;

Тебе все люди чужды, Лишь только б говорить .

Несчастлив тот, кто любит По сердцу своему;

Он свой покой лишь губит, Смеются все ему .

Страсть сердца ныне стала Искусством для людей;

Она не умирала В одной душе моей!

Тебя я, Лиза, знаю!

Я ангела любви В Лизете обожаю, Ты бог мой на земли!

Но что ж сказать?— Лизета Умеет только жить Для лести и для света .

Как мне тебя любить?

РОБОСТЬ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ

–  –  –

ОЖИДАНИЕ ЛЮБЕЗНОГО

Где ты, в какой земле, в каких странах безвестных, Неразделяемый навек с моей душой?

Где тьг, мечтаний бог, и томных, и прелестных, Всегда присутственный, но, ах! незримый мной?

Напрасно страстна мысль вослед тебе стремится, Желанье на крылах летит из града в град;

Ах, сердце трепетно напрасно суетится Отгадывать в мечтах твой радостный возврат .

Нетерпеливая, стараюсь я напрасно Услышать, где мой друг, куда послать мой вздох .

Так странник в тьме лесов, в час вечера ненастный, Дорогу потеряв, на влажный падши мох, Внимательный свой слух на каждый шум склоняет, В малейшем шорохе мнит друга он узнать, И всякий свет вдали вождя ему являет;

Но миг — и свет угас, и шума не слыхать!

Всё глухо, вести нет, и все покрыто тьмою!

Отчаянной душе всё чуждый, мертвый вид!

И пламенник любви не светит предо мною, И луч надежды мне стези не озарит!

Отдайте мне его, о боги моря, неба!

О рощи и поля! отдайте мне его!

Весна прелестная, дщерь пламенного Феба, Приди и возврати полсердца моего!

Зефиры кроткие! хоть раз об нем шепните!

Носитесь перед ним и ускоряйте путь!

Умершим вы полям вновь жизнь и цвет дарите:

Ах, влейте жизнь в мою отчаянную грудь!

Амур, всесильный бог! к тебе, к тебе взываю!

Найди жестокого и власть свою яви, Влей в дух его тоску, которой я страдаю, Дай чувствовать ему мучения любви!

Расторгни все его держащие препоны, Плени его, влеки, дай крылья ты свои, Дай нежность нежности забывшему законы И возврати опять мне радости мои .

–  –  –

Нет! т.ы мой, и навсегда!

Бедность, друг мой, не беда .

Кто богат, как М, любовью, !Ы Тот и всем богат!»

Первый голос Ах! безроден я и сир, Дом и двор мой — целый мир .

Что же добры люди скажут О любви твоей?

Вт о ро й г о л о с Люди знают лишь бранить, А не знают., как любить .

Мне не нужны род и племя — Нужен ты один!

Первый голос В счастье тьг теперь живешь, Горе ты со мной найдешь;

Тяжко плакать, но тяжеле Быть виною слез!

Вт о р о й г о л о с С другом горесть мне сладка), Радость без него горька;

Мы смешаем наши слезы, И беда пройдет I Пе р в ый г о л о с Я не знал, чтб василек, Что нарцисс, чтб ноготок, А любил уже для милой Собирать цветы!

В то р о й г о л о с Я не знала наших стад, Сколько мой отец богат;

А тогда уже любила Плесть тебе венки!

О ба Для тебя мне жизнь мнима, Красен день, цветет земля;

Для тебя дано мне сердце, Верное навек .

Для чего ж так рано нам Приучать себя к слезам?

Сладко, друг мой, жить с тобою, Сладко умереть!

ЧТО ЕСТЬ Ж ИЗНЬ?

Жизнь смертных — тяжелое бремя, Страдание— участь людей .

Надейся на будуще время, И слезьг украдкою лей .

Печали везде за тобою, Готовься, хоть рад, хоть не рад!

Не волен ты сам над собою:

Споткнешься в дороге стократ!

Пусть так, но и дружества чувство — Утеха сердцам молодым .

Ах! дружба — придворных искусство:

Мы часто обмануты им .

Коль выгоды видят — ласкают, Нет выгоды — знать не хотят .

Царей и вельмож презирают, Как скоро цропал их парад!

«Любовь — утешенье несчастным ! » — Так думали люди всегда .

Ах, можно ли варить прекрасным?

Им верить, не верить — беда !

* Кто любит неложно, сердечно, Насмешки, мученье найдет .

Живущий без страсти*, беспечно, Не дышит, но камнем* живет .

В вельможи хотите добиться?

Но что же вам прибыли! в том?

Вельможе почасту не спится:

Став знатным, он стал всем врагом .

Сегодня, как башня, возвышен, А завтра — на улице прах;

Сегодня величествен, пышен, А завтра — лежит на Филях!

Ученый ученьем гордится, Но где же?— В передней глупцов)!

За дальние сферы стремится, А дома— не видит углов!

Все мудрые вольности дети;

А в них-то и низость, и бой, Друг другу коварство и сети!

С слепыми сам! будешь слепой .

Герой на войне погибает За странное слово — за честь!

Минута — он всех поражает;

Минута— к жене его весть:

«Супруг твой погиб на сраженьи!»

Скажите ж, чего он искал?

О, ложных честей обольщенье!

Все ровны: кто бил и кто пал!

Богатый для светлого злата Полвека и полз, и не спал .

Какая же низости плата?

Златым истуканом! он стал .

На карты, на вина, на шитво, Всемощный, он таксу дает;

А сердца заботам — о диво! — Он таксы прямой не найдет .

Друзья! от чего мир негоден, По той же причине хорош .

Здесь всякий на выбор свободен:

Что сеешь, то тьи и пожнешь .

Ни знати, ни злата, ни власти Нам) бог не хотел даровать, Но вместе нам не дал и страсти Излишнего в жизни желать .

Он дал нам спокойство и скромность, И м!аленыкий yM для себя, i Веселья и горести томность, — Немного дала нам судьба!

Он дал нам бесценную радость — Немногое вместе делить, И сильным безвестную сладость — В посредственном всё находить .

О братья, сплетемся руками!

Пойдем в предназначенный путь!

Когда ж утомимся играми, Он даст нам могилу заснуть .

Для будущей жизни прекрасной Там те же нам чувства питать;

Там станем, как здесь, мы согласно Одною любовью дышать .

НИР В шумном обществе гостей Много басен и речей, Комплименты, каламбуры, Милы шутьг, мильг дуры .

Друг-хозяин! я — русак, И не знаю жить кой-как .

Извини!— где прислонюсь, Никому не полюблюсь;

Не хочу я делать скуки;

Дай мне угол, трубку в руки .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Там кричат: «бостон, мизер!»

Там! кричат: «я кавалер, Видел много битв и крови I»

Там вздыхают от любови .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай1 Там, в кружке младых зевак, В камнях, золоте дурак Анекдоты повествует, Как он зайце® атакует. .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Тамю старый дуралей, Сняв очки с своих очей, Объявляет в важном тоне »

Все грехи! в Наполеоне .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Там кокетка, удалясь, Испытует нову связь;

В тот. же миг двоих лаская, Кажет им мечтанья рая .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Там ученых шумный круг Оглушает ум и слух Энтимемой и соритом, Сеет мудрость редким ситом .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Красны девушки, сюда!

После плясок и труда Отдохнуть ко мне 'склонитесь И Орфею улыбнитесь .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Я не чуждый вам певец, Знаю тайну всех сердец, По глазам читать умею И сказать валю не сробею .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Где любовь и где вино, Там согласие одно .

Добродушие и радость, Тамо искренности сладость .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

Вижу Феба. Он ко мне Сходит в важной тишине .

«Пусть Элиза, — он вещает, — Вместо всех 'тебя венчает» .

Пуншу светлого мне дай И в углу меня не знай!

« 1807 СТАРИК Я старик — и наслаждаюсь, Вкруг меня мои друзья, Поздним веком утешаюсь, Средь друзей любезен я .

Все по сердцу мне родные, По душе — мои друзья, Хоть и волосы седые, Но средь ник любезен я .

Там, где молодость и старость, Там и радость и любовь, Хоть уже не греет радость, Не играет уже кровь, Хоть со всем уже простился И любовь прошла моя, С дружбой я не разлучился, И средь милых мил и я .

Что ж меня к ним привлекает,?

Я и стар, и небогат, И ливрея не блистает, И не выйду я в парад .

Чрез меня ни места, чина Невозможно уж достать, И на помощь господина Не могу другим! сыскать .

Скажут: он всегда лишь дома, За бостоном всё сидит .

Что ж худого, кто без грома Весь свой век умел прожить?

Никому не досаждаю, Ни об ком не говорю;

Хлопотами не скучаю И злословьем не морю .

Нужды нет мне до наборов Доброму царю солдат;

Без ра)эборов и без споров Представлять солдата рад .

Дети Отчества ! служите Вьг отечеству душой !

Вот завет его, примите И храните наш покой!

А крестьяне, слава богу!

Ни к кому они нейдут;

К одному ко мне дорогу, Как к отцу, всегда найдут .

Счастлив я: среди семейства Благодатного живу, Имя самого злодейства Знаю только чрез молву .

Что осталось, тем« гонимым, Сколько можно, помогу;

Нищетой, бедой томимым Для Христа я не солгу, И невинным в защшценье, Если нуж1но то когда., Всем* готов на поклоненье, Всех молить готов всегда!

Друг расстроился со другом По каким-нибудь бедам, Иль супруг с своей супругой Поразмолвились — я там, Как могу, так помогаю, Мне уже недолго жить;

Верно я лета считаю;

Ближним рад всегда служить .

Скажут: в должность не вступаю .

Мне под семьдесят уж лет.!

Хоть я правду понимаю, Но ум!а уж силы нет .

Тот грешит, кто принимает

Долг превыше сил своих:

Он невольно погрешает, Он невольно жертва злых .

Боже сильный и всеведый!

Ты мне, слабому, судил Жить, как жили наши деды, Ты меня благословил!

Дай посредственность святую, Дай мне сердца простоту И любовь твою благую, Горней жизни красоту .

К ДОБРОДЕТЕЛИ

Застольная песня. Подражание Аристотелю О радость, о прелесть бессмертная смертных, Добыча бесценная лет, Предмет и награда трудов неиссчетных, От света небесного свет!

О доблесть, о дева красот неизменных, Ты слада Эллады сьгнов возвышенных!

Препоны ли рока восстанут ужасны — Ничто для плененных тобой!

Восстанут, ли элобьг гоненья напрасны — Спокойно грядем за тобой!

Ты в ужасах ночи вдвое светлее, Ты в горе, в ненастье вдвое милее!

Пред кем трепетала и где уступила От неба влиянная кровь, Бессмертное семи, божественна сила, К тебе всемогуща любовь?

Родители, други, спокойство— бесценны:

Ты взглянешь, ты скажешь— и все вдруг забвенньг!

Кем пламенны были вьг, отроки Леды, И с кем Геркулес перетек Дванадесять быстро ступеней победы?

В них видит, в них любит тебя человек!

Аякс с Ахиллесом в могилу сокрылись:

О доблесть! их гробьг в алтарь превратились .

Наш добрый хозяин и ласков, и дружен;

Твой образ ему предстоит .

Он солнца не видит: 1 свет солнца не нужен Тому, кто прелестную зрит .

Вся жизнь его блещет благими дарами, И вечность богата для добрых (венцами .

О оам1Яти дщери, хвалами обильны!

Вы славите в храмах небес 1 Надобно думать, что хозяин дома был слепой .

Гостеприимства законы всесильны, В которьгх почиет Зевес .

Да славится ж вечно песнью нелестной Хозяина доброго пиршество честно!

Вы любите в старце сердце младое, Веселость и резвость подчас, Вам хлебосольство любезно златое И дедовска верность, гость редкий у нас!

Да славится ж вечно песнью нелестной Хозяина доброго пиршество честно!

ВЕЛИЗАРИЙ Малютка, шлем нося, просил, Для бога, пищи лишь дневныя Слепцу, которого« водил, Кем славны Рим и Византия .

«Тронйтесь жертвою судеб! — (Он так прохожих умоляет),—

Подайте мальчику на хлеб:

Он Велизария питает .

Вот шлем того, который был Для готфов, вандалов грозою;

Врагов отечества сразил, Но сам сражен был клеветою .

Тиран лишил его очей, И мир хранителя лишился .

Увы! свет солнечных лучей Для Велизария закрылся!

Несчастный, за кого в слезах Один вознес я глас смиренный, Водил царей земных в цепях, Законы подавал вселенной;

Но в счастии своем равно Он не был гордым, лютым, диким;

И ньгне мне твердит одно:

«Не называй меня великим ! »

H видя света и людей, Парит он мыслью в царстве славы И видит в памяти своей Народы, веки и державы .

Всхт постоянство здешних благ!

Сколь чуден промысл твой, оодетель!

И я — сиротка, в юных днях Стал Велизарью благодетель!»

*** Зима свой взор скрывает, Приходит светлый май, Долина оживает, Процвел унылый край .

Для всех весна явилась,

Весны нет для меня:

С кем горесть подружилась, С тем вечная зима .

Зефир утех собраньем' Других, резвясь, дарит;

Во мне воспоминаньем Всечасно дух мертвит .

С кем, с кем! весну младую Мне встретить, похвалить?

Куда я скуку злую И как могу сокрыть?

Я слышу, птички сами,

Мне кажется, гласят:

«Беги от нас — слезами Ты будешь нам мешать!»

В отливах милых поле К забавам всех манит. .

Приду—и нет их боле:

Всё примет мрачный вид .

Везде брожу унылый,

-Тоской душа полна, Дышу одной Всемилой;

Мне жизнь без ней скучна .

Здесь всё, и самый камень, Любовь мою твердит .

Увы! несчастный пламень Жестокой не смягчит .

Веселья света пышны Для ней милей всего;

Стенанья ей не слышны И слезы — ничего .

Как будто бы не знает Вины моих скорбей, Холбдно сострадает Об участи моей .

Когда перед любезной Те песенки певал, Где чувства голос нежный, Страсть сердца выражал, Всемила их хвалила .

Но слава ль мой предмет?

Любовь их сочинила, Любовь на них ответ!

Не раз весна являлась Среди полей, лугов;

Не раз она скрывалась — Мой жребий всё таков!

' Быть может, есть искусство Особенно пленять .

Не знаю: мне лишь чувство Судьба хотела дать .

По сердцу верен, страстен, Ни с кем им не сменюсь;

Хоть счастлив, хоть несчастен, Но сердцем я горжусь, Есть многие умнее, Любезнее меня;

Но кто верней, нежнее, Кто любит так, как я?

Ах, если бы я прежде Любви мученья знал, Не верил бы надежде, Свободой не скучал!

К ЭЛИЗЕ,

КОТОРАЯ СЕРДИЛАСЬ НА АМУРА

Элиза! Я в смущеньи!

Откуда гнев такой?

Против Амура мщенье?

Амур — невольник твой .

Как то виною ставить, Что он за честь твою Киприду рад оставить И Душеньку свою?

Как тем лишь оскорбиться, Что бедненький божок В твоей уборной льстится Иметь свой уголок?

106 Что славой почитает Всегда служить тебе, Элизу украшает, Хотя на зло себе?

«Мне, право, всё постыло, Покою ни часа!»

Вольно ж Элизе было Слепцу открыть глаза!

Плутишка сей игривый, Когда тебя узнал, Стал тихий, молчаливый И резвость потерял .

Всесильный бог простился С колчаном золотым;

Зато вооружился Он взором лишь твоим .

Элиза! Если будешь Ты злым его считать, То*как же нам присудишь, Как нам его назвать;

Нам, коими всечасно, По милости твоей, Он правит самовластно, Как мальчик — для затей?

По вышнему уставу Нам должно век страдать, Элизе лишь в забаву Лить слезы и молчать .

Я сам вчера сердился, С Амуром в спор вступил;

Малютка прослезился

И так мне говорил:

« А х, я и сам невинен!

Всмотрись в нее со мной!

Я бог... но я бессилен Владеть самим собой!»

ПОДРАЖАНИЯ И ПЕРЕВОДЫ

ИЗ Г Р Е Ч Е С К И Х

И ЛАТИНСКИХ СТИХОТВОРЦЕВ

ГОМЕР

ЕДИНОБОРСТВО АЯКСА И ГЕКТОГА

Минерва и Аполлон, согласно желая прекратить кровопролитие между троянами и греками, учреждают единоборство. Гелен, внушен­ ный богами, возбуждает Гектора вызвать на бой храбрейшего из1 греков. Девять вождей готовы явиться на поприще чести. Нестор советует предоставить избрание жребию. Таким образом, на реши­ тельный подвиг судьбою предназначен Аякс, сын Теламона. Ночь прерывает их сражение. Знаменитые единоборцы, по убеждению глашатаев, вестников Зевса, оканчивают битву и расстаются миролюбно, дав друг другу почетные дары взаимного своего уважения .

Тако вещая, из врат блистательный Гектор исходит;

Брат Александр с ним течет, и сердце обоих пылает Жаждой решительной брани, жаждою ратного поля .

Как для пловцов, томимых желаньем, мил ветер попутный, Гость внезапный с небес, когда их роющи море Руки о весла претерты и мышцы в трудах ослабели, — Тако приятны герои надежды лишенным троянам!

Начали битву: Парис убил сына Ареитба, Арны властителя; юноше имя было Менёстий;

Филомед^за его родила прелестная мужу, Страшному палицей тяжкой; Гектор убил Эйонея;

Медный шлем не закрыл его выи от Острия злого;

Главк, Гипполоха отрасль, ликийских дружин предводитель, Ефинобса копьем поразил в убийственной битве,

Дерия сына во рамо, вскочившего на колесницу:

АхI с колесницы низверг его долу Главк-победитель!

Видит богиня голубоока Паллада-Минерва, Сколь великие пали герои мечами аргивян;

Быстро летит она с высоты неприступной Олимпа Илии к славным стенам; в сретенье Феб лучезарный .

Зрел ее от холма недреманный Пергама защитник .

Бог и богиня стеклись под сению древнего бука .

Первый слово вещал Аполлон, сын великий Зевеса:

«Что виною полета, столь быстрого, с гор светодарных ?

Мыслью какой подвигнута дщерь всемогущего бога?

Дать ли победу в сомнительной битве ужасным данаям?

Ах! богиня, для Трои в тебе боле нет сожаленья!. .

Но преклонись на совет, изберем, что ратям во благо:

Гибельну брань погасйм, расторгнем свирепую сечу;

После, заутра и долго, могут безумные биться, Меты своей достигая, — доколе кровавая жатва Сладостна будет богиням — вам, разрушающим Трою!..»

Благоприветно ему отвещает богиня Минерва:

«Тако да будет, далекоразящий I И с чувством сим долу Я низошла от Олимпа — на поле троян и ахейцев .

Но возвести мне, как хощешь прервать неистовых сечи?» —

Ей отвещает сын Зевса, света податель Аполлон:

«Гектора мы вспламеним, смирителя коней ретивых .

Пусть воззовет сей герой из данаев храбрых героя, Да предстанут друг с другом одни к решительной битве!

Ведаю: сами преоруженные медию греки Честью уважат единоборствовать с Гектором славным».— Тако изрек Аполлон; приемлет богиня Минерва Слово сердцем согласным; и думы богов совещавших Дивно, таинственным духом, постиг Гелен, сын Приама .

Шествует к Гектору он и тако герою вещает:

«Гектор, сила народов, Зевесу премудростью близкий, Хощешь ли брата совет восприять, любовью рожденный? — Дай повеленье брань прекратить меж троян и ахейцев .

Сам же ты, выступя, клич сотвори, вещай, да храбрейший Выйдет из греков с тобой в решительно единоборство!

Не пришел еще рок твой, и гибель тебя не коснется;

Ибо та есть воля богов; я внял их голос бессмертный» .

Вспыхнуло рьяною радостью сердце брата при слове;

Быстро течет он пред ратью, держа копье посредине;

Нудит он сонмьг троян — безмолвные вспять отступают .

Царь Агамемнон подобно ряды отодвинул ахейцев .

П О Д Р А Ж АН1 Я И ПЕРЕВОДЫ

МЗЪ Г Р Е Ч Е С К И Х Ъ И Л А Т И Н С К И Х Ъ

СТИХОТБОРЦЕВЪ

–  –  –

в а 5 .

Дева ж богиня и среёряным тулом Феб воруженный, В образе ястребов двух возлетев, воссели на ветвях Бука высокого, Зевсу-родителю благоугодна, Ратьми любуясь: блещут недвижны их сонмы густые Лесом копий, щитами, перистыми шлемами страшны!

Как перед бурей встающей, тихое, зыбляся, море, Стонет, чернеет оно; глухо дальний слышится ропот — Тако в притрепетной думе, томясь, трояне и греки, В поле сидели!— но Гектор, став среди воинств, вещает;

«Чада Трои, внемлите вы, и вы, леполатны да-наи!

Слово реку вам, слово покорного истине сердца .

Мирный наш договор не святит восседящий в высоких Бог, воздымающий новые кары ратям злосчастным, Чтобы иль взяли вы Трою, бойницами крепкую грозно, Иль, пораженны, бежали вспять на суда мореходны .

Есть между вами, конечно, мужи, храбрейшие в воях;

Есть между ними такой, кто со мной сразиться не дрогнет:

Выступит пусть богатырь в бой с Гектором, славе известным !

Так вещаю, — Зевесу свидетелю нам соприсущну:

Если он поразит меня копьем булатограненым, Пусть, совлачив доспех, понесет к кораблям своим дивным;

Тело же Гектора пусть отдаст в дом родительский, в Трою, Да освятят его мужи и жены пламени честью!

Если же я убию, и Феб озарит меня славой, То, восхитя доспех, понесу его в Трою священну, Дабы повесить во храме стрелометателя Феба!

Падшего ж тело героя предам на корабль велелепный, Чтоб хвалой почтили его власокудрявые греки;

Холм бы воздвигли ему на крутых брегах Геллеспонта!

Некогда, в дальные веки, муж поколений позднейших, Мимо по зыбкой светлой равнине плывущий, укажет Место: «Здесь погребен, — он речет, — храбрейший из греков;

Крепкого единоборца, сразил его Гектор великий!»

С перстом подъятым речет он, и слава моя не увянет!..» — Рек веледушный герой; безмолвие всех оковало;

. Вызов страшатся принять и боле стыдятся отринуть .

Встал наконец Менелай, и, в сердце стеная глубоко,

Пламенный, с силой вещает речь укоризны и срама:

«Горе, о горе! Здесь не ахеяне, — жены ахеян!. .

Стыд последний на нас, стыд обрушится тяжкий из тяжких, Если никто из данаев не выступит с Гектором к бою!. .

Будьте все вы, сидящие, — прахом и блата водами, Чуждые духа и сердца, вечно бесславны, недвижны;

Сам иду на него; и сейчас облекаюсь в доспехи!

В длани бессмертных богов предаю и бой, й победу!» — Тако рек... и стремится воздеть златокованны латы .

Ах! ожидал тебя рок, Менелай: готовилась гибель Гектора в мощной руке! Безмерно тебя он сильнейший!. .

Но, поднявшись, обстали его все вожди знамениты;

Сам же Атрид Агамемнон, быстро вспрянув, повелитель,

Брата десницу схватил и вещал воспретительным гласом:

«Где твой ум, Менелай возлюбленный, — нет! нет тебе пользы В дерзости рьяной сей. Удержись, потуши пламень сердца!

Ах, не верь самолюбью, не верь, чтобы мог ты бороться С Гектором, мужем могучим, пред коим все вой трепещут!

Сам Ахиллес — и в силе тебя, и во храбрости высший, — Встретясь с героем, притрепетен в битве, венчающей честью !

Но удалися на место, воссяди в сонме дружины;

Противоборца ему да взыщут ахивцы другого!

Пусть он бесстрашен и пусть ненасытим в сече кровавой, Но преклонит колена, надеюсь, если токмо избегнет Смерти во пламенной брани, в грозно-решительном споре» .

Тако вещая, смирил взволнованно сердце героя Силою правды; сей покорился, и радостны други Спешно толпятся с рамен совлещи тяжелы доспехи .

Нестор со трона восстал и тако аргивцам вещает:

«Горе, страшное горе постигло ахейскую землю!

Много восплачешь ты, старец Пелей, коней усмиритель, Правящий мирмидонян, великий в совете и слове!. .

Некогда, сладко со мной беседуя он в своем доме, Тщился уведать о предках и чадах славных ахеян;

Что ж, когда б внял о сих, пред Гектором страхом убитых? — Верно, воздеял бы он со слезами дрожащие руки К небу, молящий, да снидет духом в чертоги Аида!. .

Если б Зевес, Аполлон и Минерва благоволили * 115 Юность отдать мне, ту юность, как бились на- бреге Келада С сонмами пилов, с аркадцами, метко метавшими копья, Реи при твердых стенах, Ярдана при быстрых потоках!. .

Первый там был из вождей Эрейталион богоподобный .

Крепкие латы носил он владыки АиретОа, Славного АиретОа, коего мужи и жены Лепоукрашенны воином палицы именовали;

Ибо не лук напрягал он в бою, не копье устремлял он — Строи враждебны громил булавы размахом железной!

Сила его не взяла, но Ликурга хитрость сразила В тесном пути, где была для него булава не спасенье!

Мещет Ликург копие — пал тылом воитель на землю;

С гордого сняты доспехи, дар медию блещуща Марса .

После же сам Ликург булавой подвизался во брани;

Но устаревший герой блаженного в недрах семейства Передал оную милому другу Эрейталибну .

Сей, возгордись, вызывал на битву воителей храбрых;

Все трепетали, страшились, никто не смел показаться;

Сердце вскипело во мне, уверенность вспыхнула рьяна Биться с ужасным, — и я был из витязей воинства младший;

Выступил, бился, и славу дала мне Паллада Афина!

Тако сразил я надменность мужа, храбрейшего в воях;

Он, простерт предо мной, лежал громадный сюду и сюду1. .

Если б я так же был молод, владетель зрелыя силы, Гектор тогда б не ждал сопротивника, жаждущий бою!. .

Вы же, герои!.. о вы, славнейшие вой из греков!

Стали!— Вы мрачны, недвижны — Гектору в славную встречу!.,»

Так укоряет их старец... вдруг все воспрянули девять!

Первый подвигся владыка народов царь Агамемнон;

Отрасль Тидёя за ним, бесстрашный на битвах Дибмед;

Оба Аякса здесь, облеченные храбростью рьяной;

Купно Идоменёй; потом сотрудник Идоменёя, Мёрион ярый, Марсу подобный мужеубийца;

В сонме героев стал Еврипил, честь отца Евемона, Тоас, Андрембнида сын, и ты, Улисс благородный!

Все восхотели они в бой с Гектором выйти почтенным .

Но утоляет их жар умом промыслительным Нестор:

«Жребий решит всех судьбу, и тот, кого боги желают, Жребий свой восприяв, да возрадует души ахейцев!

О себе же сам ввек да ликует герой, избежавший В пламенной битве, в битве решительной черный смерти!..»

Старец совета изрек: «Се! каждый свой знак знаменует;

Знаки же все полагают во шлем владыки Атрида» .

Рати меж тем, предстоя с подъятыми к небу руками,

Тихо из сердца молитву сию возносили к Зевесу:

«Отче, благоволи, чтоб Аякс, чтобы отрасль Тидея Или сам бы властитель Микены был наш ратоборец!» — Тако молили они. В то время божественный Нестор Жребий исторгнул из шлема, тот самый, который желали, — Жребий Аякса. Глашатай несет его сюду и сюду, Кажет его, с деснЫя начав, всем героям ахеян;

Знака никто не приял, и все, помавая, отверглись;

Как же скоро, обшедый собранье, к тому он склонился, Свыше который избран богами Аякс знаменитый;

Руку простер он спокойно; глашатай ему предлагает;

Смотрит — знак познает; встрепенулося радостью сердце .

Бросив в восторге его ко стопам, он громко воскликнул:

«Милые други!.. открылся мой жребий! радуюсь сердцем, Воспламененный! надеюсь: Гектор падет предо мною!. .

Вы же потщитесь теперь, когда я в доспех облекаюсь, Души горящи вознесть к властителю смертных и вечных В теплых безмолвных молитвах, чтоб их враги не слыхали.. .

Или явно гласите, зане никого не страшуся! — Не обинуясь, реку: меня сила не сломит враждебна;

Козням не раб я, как неискусный: ибо не тако Грубым меня воспитали в родных полях Саламины!»— Витязь изрек; все вожди, вся рать умоляла Зевеса .

Каждый, радушный, длани воздеяв, вещал в своем сердце:

«Отче всесильный, всеправящий с высей Иды, великий, Дай победу Аяксу, венчай его славою светлой;

Если ж и Гектор любезен тебе и дни его милы — Равную силу и честь ниспосли любимцам бессмертных!» — Тако всех говор. Аякс облекся блистательной медью;

Скоро, весь обложен всеоружием тягостно крепким, Вышел в сонме друзей. Каков предводитель ужасов бранных, Марс, на землю сходящий по тайному гласу Зевеса, Да покарает он злобно-надменных, бога забывших,— Тако явился Аякс велемощный, твердыня ахивян!

Мрачными взглядами вкруг осклабляясь, большими шагами Шествует важно, грозящий, копье потрясая огромно!

Души греков играли, взирая на доблесть героя! — Трепет тяжелый протек по костям троян изумленных! — Гектор сам, ужасаясь, сретал его с сердцем нетвердым;

Но, подавляя боязнь во груди, не смел отступить он Вспять иль скрыться в рядах, ибо сам вызывал на сраженье. — Се! приближался Аякс, неся пред собой, как бойницу, Щит свой огромный, блестящий, который хитро составил Тихий, художник из всех знаменитый, в Гиле живущий .

Он, отличный усмарь, с.едьмь толстых кож искусно связавший От многокровных волов, поверхность одеял железом! — Крепкой стеной сей закрыв свои перси, сын Теламона

Близко и твердо стал, и рек он Гектору грозное слово:

«Гектор! теперь ты познай на опыте единоборства Явно, что есть во сонмах данаев вожди знамениты, Кроме Ахилла, всеразрушителя, льва своим духом! — Пусть он, упрямый, на корабле, рассекающем море, Дремлет, злобяся долго противу владыки народов!

Есть между нами, кои готовы на битву с тобою, Многие!.. К делу приступим, к кровавому делу скорее!..» — Кротко ответствует в битвах испытанный доблестный

Гектор:

«Сын Теламонов, Аякс благородный, народов правитель, Не искушай ты меня, как слабого отрока в поле, Иль как робкую деву, которая браней не зрела! — Ведаю брани: и много я видел битв и героев;

Знаю свой щит обращать ошуюю и одесную — Тяжесть ужасную, с неутомленной силой сражаясь;

Знаю пеший кружиться под песнью жестокой Арея;

Знаю свирепыми править конями в буре сраженья;

Бой начнем!.. Не пошлю я копья к тебе, храбрый воитель, Хитро, внезапно!— нет! явно сражу я, если успею!..» — Рек, — пустил копье, далеко несущее пагубу злую, С шумом стремяся, оно унзилось во щит седьмикожный, Даже до стали, которая кров осьмый составляет;

Толстых шесть слоев насквозь острие прошло ненасытно, Но на седьмом утомилось, стало. Соперник взаимно Кинул могучий Аякс копиё далеколетяще В щит округленный, блистательный, крепкий Приама! — Страшно!.. Свирепый булат сквозь пронзил и щит сей огромный, И благолепно украшенньг твердые латы героя;

Всё разорвав, коснулся одеждьг, ближайшия к телу .

Уклонился герой и тем избегнул гибели черной .

Тако, вспять брошенным копьям, оба соперника купно Сходятся, грозны, пламенны, львам кровожадным подобны, Вепрям пустыни подобны, равныя крепости, силы!

Вождь Илиона ударил щита враждебного в сердце;

Меди ж не мог разорвать: острие копья изогнулось;

Скоро напрянув, Аякс поразил щит Гектора крепкий — Сквозь железо прошло; троянин в напоре вспять пошатнулся!;

Шеи коснулся булат; кровь черная брызнула быстро .

Но не окончил сим боя неутомляемый Гектор;

Вдруг, отступя, он схватил жиловатой, сильной рукою Камень огромный, кремнистый, близ его 9 поле лежащий, Грозным размахом, напрягшись, бросил во щит седьмикожный, В самое сердце щита был удар, — и медь восстонала!

Сын Теламона, не медля, тягчайший камень подъемлет;

Силы же все собрав и натужившись в мышцах дебелых, Вдруг разразил, раздробил весь щит, словно камнем жерновым, Ранил колена героя: тылом он пал, распростершись Под поврежденным щитом; но Феб его в миг гот восставил .

Снова бой — за мечи!— Разразили бы друг друга смертно, Если б глашатаи, вестники воли Зевса и смертных, Не притекли, един от троян, а другой от ахеян, Мужи благоразумны; то были Тилтибий и Идевс .

Се! средь героев восстав, простерли они свои скиптры .

Идевс тако им рек, убеждения мудрого орган:

«Чада любезные! полно! днесь да скончается битва!

Чувствуем сердцем: обоих вас любит Зевс-громовержец! — Оба искусны, могучи: то знали, теперь сознаемся!

Но наступает нощь, и благо покорствовать нощи!»

Быстро ему отвещая, воскликнул Аякс, Теламонид:

«Идевс почтенный! реки сие прежде Гектору слово:

Он вызывал всех храбрейших из греков в единоборство;

Он пусть решится; я повинуюсь, коль Гектор восхощет!»

Кротко и важно в ответ ему рек благомыслящий Гектор:

«Сын Теламона! тебе дал Арей и силу, и крепость;

Мудрость тебе даровал, о, копий метатель, первый из греков!

Тако престанем от боя и успокоимся ныне!

После мы ратовать можем паки, доколе бог некий Нас решит, дав тому иль другому народу победу .

Ночь наступила, и благовременно ей покориться!

Поспеши ты обрадовать рать в кораблях велелепных;

Паче возрадуй друзей томящихся, верных клевретов!

Возвращуся и я во град Приама, сердцу бесценный,

Дабы возрадовать дух и мужей, и жен благочестных:

В теплых молитвах они меня ждут святилищ в притворах!

Но расстанемся ль так? — Нет, мы почтим друг друга дарами,

Чтобы сказали об нас потомки троян и ахейцев:

Грозно сражались они в решительном единоборстве — Мирно расстались, исполненны дружбы и уваженья».— Рек — и поднес%му меч; рукоять и ножны его светло Блещут сребром на ремнях, узорочно и хитро тисненных;

Сын Теламонов вручил ему пурпуром блещущий пояс .

–  –  –

По разрушении Трои Улисс, странствующий по морям и тщетно ищущий отечественной своей Итаки, пристает к острову царя Алкиноя, который, не зная, кто он, приемлет его дружественно и учреждает пиршество по законам гостеприимства. В сонме пирую­ щих певец Демодок воспевает взятие Трои. Такое воспоминание извлекает невольные слезы из очей героя. Алкиной сердечно уча­ ствует в его горести .

–  –  –

1 Демодок .

Тогда знаменитый Уллис с избранной дружиной отважных, Сокрытые в махине дивной,1 у врат Илиона отверстых, Решительны, хладны, как смерть, внимают врагов совещанья' .

Еще колебался народ: одни предлагали поспешно Чудовищны ребра пронзить испытующей медью;

Иные воздвигнуть коня на утес — и в бездну низвергнуть;

Иные желали бессмертным принесть в благочестную жертву .

Приятно и праведно всем показалось последнее слово .

И се! растворился в стенах Илион — восприять свою гибель!

Громада, шатаясь, со скрыпом несет разрушенье по стогнам!»

Потом воспевает певец, как греки в желанное время, Исторгшись из оной, коварством созданной темницы, Ударили с шумом на стражу, объятую жалкой дремотой;

Трояне, смятенны, постигнуты часом ужасно внезапным, Как тени, не видят, не внемлют, не сыщут оружий!. .

Но рьяный и быстрый Улисс к чертогам Дейфоба стремится, Арею подобный, свирепый, с подобным себе Менелаем;

Там ярая сеча кипела; мечи об мечи ударялись;

Но скоро, водимый Минервой, Улисс увенчался победой!

Сие воспевал Демодок, вдохновенный певец Алкиноя .

И в сердце Улисса минувшее всё оживилось печально!

Смущенный герой воздыхал, и ланиты покрылись слезами .

Так нежна супруга скорбит о любви своей — милом супруге, Который погиб пред очами отеческа града и братий, Погиб, подвизаясь отвесть злоключенья годину свирепу От родины, прежде блаженной, от чад, украшения дома!

Несчастная видит супруга, как страждет в борении смерти, К нему приникает, и бьется, и ноет... Но изверги люты, Как гладные звери, стеклись; от милых останков отторгли.. .

И се! повлеклася невольница к нужде и к вечному горю!

Влечется во чуждую землю, к печалям и тяжкой работе!

И прелесть младая навеки угасла на томных ланитах!

Так, скорбью снедаем, Улисс проливал неотрадные слезы;

1 Деревянный конь .

Но, мудрый и скромный, таил от беседы он радостной # слезы I Един Алкиной, приседящий герою, с болезнью их видит;

Чувствительный, нежный владыка стенания странника внемлет,

И, кротости важной исполнь, гласит собеседникам пира:

«Внемлите, феакцов почетные князи и власти!

А ты, Демодок, повели престать бряцающей арфе:

Не к радости арфа твоя, не к радости общей бряцает!

В часы пированья, при сладком пении струн оживленных, Уныние мрачно на миг не оставило милого гостя .

Снедающа горесть лежит глубоко в его сердце!. .

Умолкните, песни!— да чистую радость разделят согласно И гость, и хозяин: обычай таков на соборище братий!. .

Когда ж уготовано всё сановитому мужу, несите, Представьте дары драгоценны, которыми чтит его дружба!. .

Как брат, как родимый, любезен нам всякий странник несчастный, Любезен он сердцу, не чуждому бога и добрыя веры!. .

А ты не скрывайся от нас чрез вымыслы хитросплетенны, Возлюбленный странник! — Ах! искренность — жизнь и веселье беседы .

Поведай, как звали тебя твой отец, и матерь, и братья?

Поведай, где область, где град, восприявший в тебе гражданина?

Не всякий ли смертный имеет надежную собственность — имя!. .

Убогий и знатный наследуют имя с рожденьем, И матерь с улыбкою первой его величает!. .

Поведай мне землю, и племя, и счастливый дом воспитанья! — Тогда совещаем в соборе устроить твое возвращенье .

Феакцы всегда изобильны в пловцах искушенных;

Известны им нравы различны, обычай, законы народов, И близость, и дальность градов, и поля благодатны;

И быстро преплавают воды, одеянны бурей и нощью!

Им страх неизвестен в морях, неведома гибель в пучине;

Но некогда, — так прорицал мой отец Навзитбос, — В ужасное время землями тресущий Посейдон Востребует жертв от пловцов, безбедно, без страха, Так долго сретавших брега отчизны любезной;

Востребует грозно — и море в свирепом волненьи Пожрет феакийский корабль, ухищренно созданный, И град сей запрет неприступной скалою гранита! — Так старец прорек знаменитый! — Да будет воля святая Исполнить сей суд нам или не исполнить во благо!. .

Но, странник! немедля открой мне желанную правду;

Где был ты, что видел и что претерпел неповинный?

Цветут ли еще на земли народы и грады блаженны?

Ах, тяжко услышать, что есть под сияющим Фебом Доселе вертепы людей, незнакомых ни с верой, ни с правдой!

Обрадуй, еще ль благоденствуют странноприимцы, Носящие в сердце любовь и к богам почитанье?

Почто ты плачешь, когда вещают о славных аргивцах?

Почто ты рыдаешь, как песни гремят о судьбе Илиона?. .

Погибнуть — таков был совет неминуемый неба!

Под сильною дланью бессмертных мы ходим и дышим, И дивны дела их — уроки позднейшим потомкам!. .

Иль — может быть — сродник твой пал под стенами Приама, Почтенный и добрый, иль зять, или брат твой, По крови ближайший, единого племени отрасль?

Иль друг, незабвенный, герой благородного сердца?. .

Ах, менее ль брата, бесценного брата, любезен Прямой, несомненный друг, благотворного неба даянье?..»

ГИМН ЗЕМЛЕ

–  –  –

ГИМН СОЛНЦУ О муза, дщерь Зевса! вещай славословие светлому Солнцу !

Каллиопа, Солнце восхвалим, которое Эйрифаесса Родйла земле и блаженного неба державному сыну!

Прелестная в горних сестра и супружница Гипериона,

На радость ему даровала детей красоты несказанной:

Зарю — нежнорозовы персты, Луну — среброльняные кудри, И Солнце, ввек неутомимое, видимый образ бессмертных, Лиющее свет животворный на воды, на твердь и на небо!

Несется на пламенных кбнях, и ярко горящие очи Сверкают под шлемом златым — так, как стрелы, лучи, рассыпаясь, Сливаются в море кипящее; огнерумяны ланиты Смеются; из уст истекает всемощная сила творенья;

Божественно тело его облекла непостижная риза, Прозрачная, кою соткало дыхание нежное ветров;

Во сбрую же коней свиваются бурнопалящие вихри! — Он, став на златой колеснице, багряными правит браздами И мчится по своду согнутому неба в чертог Океана .

–  –  –

О сыне Меркурия милом поведай мне, Муза, О том козлоногом, двурогом любителе песней, Который с лесистого Пинда, дев пляшущих хору Послушный, нисходит, когда от утесов кремнистых Его призывают, мохнатого пастбищей бога, Веселого, коему милы и холмы дубравны, И горные дебри, и хладные камней вертепы .

Беспечный, он бродит туда и сюда в крутоярах;

То нежится сладко в прохладе реки среброструйной, То, с скалы на скалу шагая над пропастьми, странник Блуждает, любуясь рассеянным стадом в долине;

Нередко преследует ланей по мшистым вершинам, Нередко он рыщет по холмам, убийца животных, Ловец дальновидный. Тогда, усладившись охотой, При Праге пещеры сидя, на свирели играет Он томные песни... Ах, птица весны многоцветной, Горюя с любовию, так не поет заунывно!

Ему припевая, любезноречистые нимфы, И мило резвяся на бреге муравчатом, пляшут, И горное эхо на глас их ответствует звучно!

А сам он, кружась и кривляясь средь хора, забавный, Топочет ногами и плещет руками в лад песней .

Поляна играет под ним, испещренная пышно Цветами прелестными, злаками трав благовонных .

Хвалы же поют всем бессмертным Олимпа, но паче — Меркурия славят: подлунному миру полезный, Он воли всевышних быстрейший для нас благовестник .

Аркадия, водообильная матерь стад овчих, Прияла его на роскошных долинах; там роща Ему процветает Циленская; тамо, небесный, Забыв божество, был он стражем козлиного стада, Служителем смертного мужа... — К чему и бессмертных Любовь не приводит?— Он страстию таял к Дриопе, Прекраснейшей деве: родила, прелестная, сына,— О, чудо!— двурогого, с козьими в шерсти ногами, .

Любителя песней, веселого, резвого сына!

Кормилица-матерь от страха бежала, увидев Мохнатое чадо — уродство игривой природы! — Но принял Меркурий приветно на отчие длани Рожденье любезной и в сердце своем веселился! — Мгновенно несется к Олимпу, лелея на персях Младенца, покрытого мягкою кожею зайца;

Вступив же в юбители светлы великого Зевса, Богам и богиням его показал, восхитились Бессмертные; более ж всех любовался им Бахус .

Тут П а н о м его нарекли; ибо в с е м был приятен.1 Красуйся, царь-пастырь, и к песням склонись безыскусным .

ГИМН МАРСУ

–  –  –

ГИМН ВЕН ЕРЕ ОТ САФЫ Цветоносная, вечно юная, Афродита, дщерь Зевса вышнего, Милых хитростей матерь грозная!

Не круши мой дух ни печалями, Ни презрением! — Но приди ко мне, умоляющей, — Как и прежде ты страсти робкия Голос слышала, часто слышала, И неслась ко мне из блестящего Дома отчего .

В колеснице (что легче воздуха, Кою быстрые, красовитые Мчат воробушки, часто крылами Ударяючи по златым зыбям Неба дальнего) Низлетала ты — многодарная И, склоня ко мне свой бессмертный взор,

Вопрошала так, с нежной ласкою:

«Что с тобою, друг? что сгрустилася? — Что звала меня?

Что желалось бы сильно, пламенно Сердцу страстному?— На кого бы я Излила свой огнь, изловила бы В сети вечные? — Сафо, кто тебя Оскорбить дерзнул?

Кто бежал тебя — скоро вслед пойдет;

Кто даров не брал — принесет свои;

Кто любовных мук не испытывал, Тот узнает их, хоть бы этого Не искала ты!»

А х !— И ныне так прииди ко мне, Отыми, отвей тягость страшную;

В чем надежды цвет, сладость радостей, Чем могу я жить, — то исполни ты, Будь помощница!. .

К СЧАСТЛИВОЙ ЛЮБОВНИЦЕ

Равный бессмертным кажется оный Муж, — пред твоими, дева, очами Млеющий, близкий, черплющий слухом Сладкие речи,— Взором ловящий страсти улыбки!. .

Видела это — оцепенела;

Сжалося сердце; bi устах неподвижных Голос прервался!— Замер язык мой... Быстрый по телу Нежному пламень льется рекою;

Света не вижу; взоры померкли;

В слухе стон шумный! — В поте холодном трепет; ланиты Бьглий, иссохших зноем, бледнее;

Кажется, смертью, таю, объята;

Я бездыханна!. .

ФЕОКРИТ РЫ БА К И

–  –  –

Поверь, Диафан, мне, лишь скудость рождает искусства;

Вина трудолюбья, лишь скудость — прямой наш учитель!

Как скоро заботы вокруг изголовья теснятся, Тогда мы не верим приятным ласканиям неги! — Едва на востоке заря молодая забрезжит, Вдруг строгая нужда даст голос, и сон улетает!

Два рыбаря, старцы, вкушали дар тихия ночи На хладной соломе, под кровом, из лоз соплетенным, Склонившись главою на пук из вётвей зеленых;

Вокруг них лежали орудья их жизни печальной:

Ловитва для рыбы — кошницы из гибкия вербы, Садки для храненья — обманчива пленника вольность;

И верши коварны, горою к стене взгроможденны, Раскинуты сети и невод, еще не готовый, И длинные лесы, и удочки с пищею смертной, И верви, и весла, и лодка, увязшая в тине .

С изношенным платьем котомки и ветхие шляпы Висели на гвозде — вот всё их наследно именье, Вот всё их богатство! — ни ложки, ни чаши домашней, Нет даже собаки, надежного стража ночного .

Не знали соседей: сосед их — единое море, Которого волны, бушуя, почти досягают До хижины бедной. Еще, облистание мрака, К у н а, не свершила пути своего половины — Святая работа уже возбуждает, тревожит Покой рыболовов, — встают, отрясают от веждей Последние дремы; минута — их глас раздается По зыбкому берегу. Ах! сладостно утро в работеI Од и н из рыб а к ов Так! нас обманули, товарищ; сказали, что ночи Начнут сокращаться, как скоро Зевес соизволит Нам лето благое послать от горнего свода .

Авроры не видно!.. А сколько я зрел сновидений! — О, тяжкое время!— Скажи, что ночь запоздала?

Где утро гуляет?. .

Др у г о й Напрасно тоскуем, приятель!

Поверь, времена все текут постоянной стопою!

Вчера неудача на ловле столь скудной и буря Вскружили твой разум!— спокойся!

Первый Однако, товарищ!

Ты, знаю, издавна разгадывать сны преискусник.—

Я видел прелестный; от друга его не сокрою:

Мы рыбы делили, разделим с тобой сновиденья!

Ты разум имеешь, а сны толковать — не пустое! — Теперь же есть время: и море белеет волнами, И сон удалился. — Почто лежать нам без дела На хладной соломе?

Др у г о й Изволь, расскажи мне, что снилось .

Первый Когда, окончавши работы вечерние, сладко Усталый, озябший, измокший (да это не горе! — К чему не привыкнешь?), поужинав плохо, зарылся В солому, пригрелся, уснул я; и вот, мне казалось, Что, сидя на бреге, смотрел я; а рыба!— О, чудо! — Стадами металась, сребрилась она над водою!

За удой кидаюсь (на дереве тамо висела) .

Готова и пища, соблазн бессловесный твари .

Послал... ожидаю... Как пес во сне ловит зайцев, Так рыбу ловил я... дрожит поплавок мой и тонет .

Влеку... встрепенулась... Погнулся от тяжести прутик. .

Я прут опускаю... Кипела вода предо мною.. .

Стремлюся руками схватить; но если укусит? — Что делать?— отважусь... Укусишь — тебя поймаю.— Так бился я с рыбой! — Весь ужас пропал в ту минуту .

Извлек! — Что ж увидел? — Ах, злато, ах, чистое злато В траве шевелилось; восторженный, в трепете сердца Вещаю: «Не ты ли, драгой любимец Нептуна?

Не ты ль, украшенье прелестной дщери Нерея?»

Так точно! — и тихо ее отделяю от уды, Чтоб не было злато так долго в подданстве железа!

Что был я, не помню; но вот и она засыпает!

Любуясь добычей, клянусь я всеми богами Оставить работу и в граде навек поселиться, Блистая богатством и славой, как мира владыки!

Здесь я проснулся! товарищ!— клянись сказать правду Др у г о й Спокойся, что в клятве? без нужды нечестие — клятва!

Товарищ! все рыбы златые — обманчивый призрак!

Теперь ты не сонный: смотри, где играла добыча, Что есть там?.. О друг мой! не слушай коварных мечтаний Куска не дают нам, а кажут нам сны золотые!. .

ЦИКЛОН

–  –  –

Протйву страданий любви, мой друг, не помогут Ни травы целебны врачей, ни дивные чары;

Протйву страданий любви защита нам — музы:

Их помощь приятна, верна, их мета святая! — Но должно искать их даров!— Ты ими владеешь, Ты, Ницияс, врач и друг богинь Геликона!

Сказанья гласят: Полифем, Циклоп, прибегал к ним Когда он любовью сгорал к младой Галатее!

Едва на щеках у него пух нежный пробился, Цвет юности алой угас, и кудри не вьются!

(От горести вянет лице и кудри не вьютсяI) Всё скучно, постыло ему. — Печальные овцы Одни приходили в загон с лугов многоцветных;

Несчастный, склонившись на брег, обросший кустами, Лил горькие слезы любви к своей Галатее!

И мрачен, и бледен, и сух!— Ах, тяжко в лета младые Эротовы стрелы носить в трепещущем сердце!

Ах, тяжко любовь укрывать в груди воспаленной!

Однако обрел Полифем спасительный способ .

На мшистом утесе он пел, взирая на волны:

«Ах! долго ль тебе презирать любовь, Галатея!

Посмотришь— ты кровь с молоком, ягненка нежнее;

Узнай же несчастный тебя — ты горше полыни.— Ты всходишь на брег, как сон меня посещает;

Уходишь опять, как сон меня оставляет;

Бежишь от меня, как овца от лютого волка!

С тех пор полюбил я тебя, прекрасная дева, Когда восходила ты к нам на злачные хблмы (И матерь моя за тобой) — сбирать гиацинты.. .

С тех пор полюбил я тебя, и сердца не стало!

И сон мой навек убежал!.. Смеешься?— Что, дина?

Тебе моя грусть не беда!.. О милая нимфа, Я знаю, откуда сие презренье и робость, Я знаю, противна всем бровь в волосах огустевших, Одна, вся буграми кругом по лбу распростерта.. .

Под нею чуть виден мой глаз, единый и впалый;

Широкий и плоский мой нос навис над губами;

Пусть правда... для милых мой вид немного ужасен!

Но где ж, Галатея, стада такие пасутся?

Здесь тысяча крав! — Молока? — пью сколько угодно!

И сыром богат для зимы, на осень, на лето!

Пещера моя — посмотреть — как полная чаша .

Никто не сравнится со мной в игре на свирели!

Утеха холмов и долин, веселие моря, Тебя величал я на ней, тебя, мою радость!

Тебе состенал по зарям, о бедное сердце!

И поздная нощь усыпить тоски не умела!. .

Приди, Галатея, приди: готово, чем встретить!

Одиннадцать ланей пасу тебе златорогих;

Четыре медведя младых вкруг грота толкутся!

Спеши, забавляйся, — всё есть — во всем изобилье!

Пусть дикие волны, дробясь, играют с брегами:

Приятна прохладная нощь в пещере со мною!

В ней мирты вокруг по стенам; пред ней кипарисы, И темно-зеленый плющ, и Вакховы лозьг, Нагнувшись при входе, покров соткали узорный!

Там с Этны лесистой шумят — услада в час зноя — Сребристые воды, утес крутой опеняя!

Что значит пред жизнью такой и море, и бури!

Но, если кажусь я тебе угрюмым и страшным,— Что медлить!.. решился! Вот дуб, еще не погасший,

И светлый, дымяся, огонь под пеплом таится:

Скорей... Галатея, скорей!.. Ты сердце уж выжгла — Ах, выжги и глаз мой, сей глаз — мое всё богатство!. .

Почто не рожден я, увы! чешуйчатой рыбой?

Почто не могу рассекать я влажные волны?

Немедля б, с утеса стремглав, и вслед за тобою, Чтоб руки твои лобызать, и боле — не смел бы!. .

Лилеи носил бы тебе и мак разноцветный!. .

Но... летом лилеи растут, а маки зимою!

Знать, правда, что злая любовь и ум отнимает! — Забыл, что цветов сих нельзя срывать в одно время!

Но пусть погибаю!— решусь учиться я плавать!

Пусть волны извергнут ко мне на брег мореходца:

Узнаем, что радости жить тебе под водою!

Но прежде обрадуй, явись! — и, если возможно, Забудь! о, забудь свой дом, как я забываю!

Красавица! станем пасти, доить мы овечек, Начнем очищать свой сыр от вредныя влаги .

Ах, как непреклонна ко мне грудь матери строгой!

Жестокая хощет, чтоб сын терзался и плакал .

Хоть раз бы замолвить о мне, о страждущем сыне!

А каждый день видит, что я бледнею и сохну!

Пришлось и от матери... ах! таить свое горе!

«Ты болен, мой сын!» — «У меня и руки, и ноги Болят», — отвечаю, слезясь!.. О, если б узнала Она, как болит любви покорное сердце!

Несчастный Циклоп! ах, куда девался твой разум?

Когда ты бродил по горам, сплетая корзинки, Когда ты сбирал для ягнят зеленые ветви — В то время умнее ты был! Опомнись, несчастный!

Сбери хоть овец!.. Что мечтой пленяться далекой?

Пускай Галатея бежит: есть лучше, другие!

Вокруг тебя резвятся здесь станицы красавиц!

Готовы с тобою играть до поздния ночи, И сладко смеются, когда поешь твои песни! — Спокойся!— есть люди! и нас еще не забудут!» — Так в песнях Циклоп услаждал мученья Любови! — «Мир, песни, свобода — мои: я всё презираю!»

ДРУЗЬЯ

–  –  –

Амур мой сокрылся, бежал!— Ищите Амура, Ах! матерней нежной любви отдайте Амура!

(Так с плачем Венера ко всем прохожим взывала.) Кто видел Амура? — и где, в лесах или в граде?

Он сын мой, единственный сын!— кто скажет о милом, В награду тому поцелуй сладчайший Венеры!

А кто приведет беглеца — и больше получит!

Приметы хотите узнать, — о, много их, много!

Амура от всех отличишь по первому взгляду:

Младенец и бел, и румян, и строен, и ловок;

Горящие очи блестят, сверкают, играют, Ум — ветер, мед — голос, речь — яд чарующей лести .

А в гневе — о, бойтесь — свиреп, неистов, упорен, И правды не ждите: хитрец, он в шутках ужасен!

Смиренье, беспечность в играх; в душе — самовластье .

Так малы ручонки его — но как он стреляет!

От звездного неба к брегам Коцита стреляет!

Коварный, он весь обнажен, но мысли сокрыты!

Как птичка, туда и сюда летает и скачет, Красавцев, красавиц, шутя, как розы, меняет;

Посмотришь на лук — ничего; на стрелку — игрушка;

Но лук со стрелою Олимп смущает великий .

На раме Амура висит колчан златояркий, Исполненный стрел!— Ах! сама я лютость их знаю!

Всё страшно в Амуре, всё! — Но много страшнее Светильник, от коего Феб, сам Феб воспалялся .

Поймаешь Амура — свяжи, не слушай молений!

Заплачет малютка — не верь: стократно обманет!

Смеется, коварный, — держи... целует... — о, бойся! — Беги... поцелуи — беда, уста ядовиты!

«Пусти меня,— скажет, — возьми за выкуп все стрелки!»

О странник несчастный, брегись даров сих касаться!

Амур есть огонь: все дары огнем напоенны!. .

ЕВРО П А 1

В третий раз петел воспел — восходящей Авроре на небо;

Сон ниспослала Венера царевой дщери Европе;

Милый, чарующий сон, восклоняясь на скрытых ресницах Девы, лелеял усладою томной прелестное тело;

Вкруг же возглавья теснились пророческих сонмы видений .

В вышних чертогах, в девическом тереме так почивала Дщерь Агенора младая, невинная в сердце Европа .

Снилось царевне: две части вселенной об ней состязались — Африка с Азией; в образе важном двух жен велемощных Та и другая являлась; всё: поступь, одежда — одну отличали Чуждую; матерь — другая; красавицу нежно милуя, «Я возродила, я воспитала, — мне ею гордиться!» — Так говорила. Соперница крепко могучей рукою Деву к себе увлекала. «Судьба так, судьба положила, — Африка вбпит, — гремящему Зевсу Европа — награда!»

С словом царевна проснулась, воспрянула с мирного ложа В трепете сердца; видение было так живо, так ясно!. .

Долго сидела безмолвная в думе, и обе пред нею Грозные жены стояли, казалось, при взорах открытых;

Но, укротившейся смуте, с собою сама провещала:

«Кто мне из вышних послал столь ужасные призраки?

Сладко Встретила сон я, спокойная в чувствах; ничто не смущало! —1 1 Читатель, конечно, увидит из первых стихов, что вся сия идил­ лия есть аллегория. Бык Юпитер знаменует силу обилия, которое разделило европейскую торговлю между Азиею и Африкою .

Вдруг незнакомые гостьи. — Отколе?— Что значат? — К чему мне?

Как за меня заступилась родная!— О, всё я люблю в ней!

Матерью зрелась нежнейшей!.. и та... как царица почтенна!. .

Пламень во взорах!.. О боги!.. да будет сей сон мне не в гибель!..»

Тако мечтая, восстала и, чтобы сомненья рассеять Сумрак, сзывает подружек любезных и сверстниц по летам, Знатных, с которыми прежде водила она хороводы, Вместе купалась в потоке Анавра, игры затевала, Вместе гуляючи, лилии, розы сбирала по холмам .

Тотчас слетелись, как птички, к царевне; у каждой корзинка Для собиранья цветов на руке; снарядились и йдут В злачные долы помория, где по обычью стекались, Чтоб услаждаться и роз благовоньем, и рокотом моря;

Вождь и душа всех, Европа имела златую кошницу, Тонкую, легкую, дивную — труд знаменитый Вулкана, Кою принес он в дар Ливии, вшедшей на ложе Нептуна;

Ливия редкость сию предоставила Телефаессе, Дщери прелестной от бога; она же безбрачной Европе, Как родовое наследье, вручила на вечную память!.. 1 Девы веселые, резвые, пышного луга достигнув, Сами цветы красоты, по цветам разбрелися прелестным;

Та любовалась нарциссом, а та с гиацинтом томилась;

С лилией эта мечтала, та тмин собирала без мысли .

Сколько цветов от избытка кидали на землю и мяли!. .

Вот все толпой на шафран благовонный — и кто кого прежде — Кинулись, спорят, толпятся; но важно и тихо Европа, Резвостей в сонме, склоняясь, щипала рукой белоснежной Розы единые токмо — средь граций царица Венера!

Ах! ненадолго цветами ей, деве младой, утешаться!

Нет!— не всегда рай невинности счастливой зреет для смертных!1

–  –  –

УЧЕНЬЕ

Зрел Венеру я во сне:

Белоснежною рукою Матерь привела с собою Юное дитя ко мне;

Бог упрямился, дичился, Был неловок, груб, несмел, Будто бы людей страшился, И смотреть он не умел .

«Пастушок! — Богиня-Сладость Молвит с ласковым лицом, — Вот мой сын! вот наша радость, Сделай ты его певцом!» — Так сказала, — и не стало.. .

Как мне в голову не вспало, Что Амура нам учить — Пламень пламенем гасить!. .

Что же делать?— За ученье!

Ничего я не таю!

Пастухов увеселенье, Панову свирель пою;

Флейту мудрыя Паллады,

Аполлоновы отрады:

Светлый хор его жрецов, Лиру вестника богов.. .

Всё пустое!.. Он не слышит, И ничто на ум нейдет;

Страстно, сладостно он дышит, Про любовь одну поет .

Что же сделалось с тобою, Что с холодною душою?. .

Ах, несчастный, всё забыл, Чем с Амуром занимался, Только с тем одним остался, Что Амур мне натвердил .

ПЛАЧ ОБ АДОНИСЕ

–  –  –

Восплачем! Адониса нет! погиб несравненный Адонис!

Прекрасный Адонис погиб: рыдайте, стенайте, эроты!

С багряного ложа восстань, остави свой сон, о Венера!

В печаль и тоску облекись, власов не свивай благовонных;

Терзающа перси, вещай: погиб мой прекрасный Адонис!

–  –  –

H e тот достоин вечной сл авы, H e тот наследник громких хвал, К т о первы м был в кругу за б а в ы, В потеш ны х играх п обеж дал .

П у ст ь силой, крепостью телесной О н диво — б огаты р ь в р я д а х ;

П у ст ь бы стротою стоп чудесной О н ветр ы упреж дал в полях;

–  –  –

Б егу т вр аги, — он вслед, как плам ень;

О н п р ави т вихрем би тв, как бог;

Н а зам ы сл — б ы стр, а в буре — кам ень, Р авн о в удаче, тр ате стр о г;

О н кончит ж и зн ь в пылу ср аж ен ья, С реди см ятенны х страхом сил!. .

П огиб, — и над страной рож ден ья Б леск новой сл авы воспалил!

Д оспехи, крови ю покры ты, М еча останок с ж а в ш а длань, К оп ье б ез д р ева, щ ит и збиты й, Г р уд ь в р анах — вот отчизне дань!

П овсю д у сл езы, стон, смущ енье;

С о б ор старейш ин и мужей Е г о с в е р ш а ю т погребенье;

П овсю д у воп л ь: пал друг лю дей!

В о век с в я т а его м огила, И род его ц ветет в честях;

Г ер о я имя — рати сила!

Г ер о я п ам ять — чуж ды х стр ах!

О н у м е р ;— нет! — всяк видит, слы ш ит Е г о, как бога, пред собой;

В сё вк р у г него бессм ертьем ды ш и т;

Всё полно дел его хвалой !

Н о если, покровен богами, Н е пораж енны й брани сын, Е е кр о вавы м и стезям и П рой д ет, победы властелин, И л а вр ы со ц ветам и мира Р ассы п л ет на родимый град, — О, где его достойна л и р а ?

Где м ера почестей, н а г р а д ?. .

С о ве т а м уж среди собраний, В о ж д ь, суд и я, супруг, отец, Д у ш а благи х предначина'ний, Л ю б о в ь при зн ател ьн ы х сердец;

–  –  –

И л ь м ир приятней вам посты дны й, М и лее р а б с т во в лоне н ег?

Н е т ! — воин зн ает дальновидны й, Ч т о см ер ть надежней, чем побег!

Воспом ним, что мы потеряли Т о г д а, как грудию одной П ош л и, срази л и сь, бой венчали И с л ав у принесли дом ой?

Т а к ! робкий лиш ь при первом ш аге Т е р я е т силы, крепость вд руг, В р ед и т соратн и ка отваге, С м у щ а е т хр аб р ы х тесный круг!

–  –  –

И д ет б есстраш н ою стопою !

П ок р ы ты грудь и рамена Щ и то м огромны м, как стеною ;

Д у ш а отечеством полна .

И д ет, противны х соглядает,

И верен стрел его полет:

П ернаты й шлем его сияет, К а к зн ам я гордое побед!

У читель ваш на бурном поле, О н води т з а собою р а т ь ;

И где опасность би твы боле, Е г о не нуж но там искать .

Н е ж д ет вр аго в, он их сретает, Н е спросит тайно, сколько сил;

К о гд а отечество в зы в а е т — П ри ш ел, увидел, победил!

С м еш ал и сь строи — первый в сече, Р ук а с рукой — со грудью гр у д ь;

М огу щ, бесстраш ен, бы стротечен, Т в о р и т себе и з трупов путь!

Т о стрелы от него стр ем ятся, Т о п о р аж ает он мечом;

В р аги и там, и зд есь тол п ятся;

О н к ним, как см ерть, всегда лицом .

И ты, д руж и на легких воев, Н а ш подвиг славны й р азд ел я й ;

Н еси сь, как ви хрь, пред рядом строев И камни градом рассевай !

ГероиI М ар с а сонм к р ы л аты й !

С е ! время копья и сп ы тать!

О крепкие лиш ь токмо л аты К о п ь я не ж алко и зл о м ать!

–  –  –

1 Римляне обыкновенно в намять какого-нибудь печального или радостного происшествия, с ними случившегося, вешали на стене кар­ тину, на которой оное изображалось .

Хощет ли Сиртов плавать чрез пучины, Хощет ли Кавказ негостеприимный, Бреги ль изведать, кои пресловутый Гидасп лелеет .

Тако в Сабинах (где я, воспевая Лилу, в лес чуждый, странник, углубился) Волк, меня встретив, дрогнул, и промчался Пред безоружным!

Зверь преужасный!— Дафния подобных Ратная в дебрях не питает мрачных, Юбы владенье, знойная не водит Тигров отчизна .

Брось меня случай в тундры ледяные, Где зефир летний жизнию не дышит, В тучах зловредных землю буреносный Юпитер давит,;

Брось под огнями рдяной колесницы

Солнца — в пустынях, смертному безвестных:

Лила мне радость; радость — Лилы слово;

Радость — улыбка .

ОБРАЩЕНИЕ (К. I, 0. 84)

Богов беспечный чтитель, хладный Раб суемудрия, раб буйственной мечты, Блуждал я, странник безотрадный, В пучине бурных волн земныя суеты.— Теперь свой парус пременяю;

Теперь спешу я вспять по дознанным следам;

Теперь тебя ищу, — желаю, О неба луч благий, спасение пловцам!. .

Я зрел ужасное виденье!

Я зрел: сам бог-отец вдруг пламенным мечом Рассек эфира облаченье .

И, тучи разделив, блистательным nyteM На огнердяной колеснице Мчал яростных коней, дымящихся враждой.— Фиал суда в его деснице .

Протек — и возгремел средь ясности грозой —

И восстенала вкруг вселенна:

И грубая земля, и все собранья вод, И Стикс, и Тенара смущенна Обитель мрачная — неправедных исход, И сердце гор — основный камень — Всё трепет вкруг объял, и в трепете всё ждет!. .

Всевышний, неприступный пламень Меж небом и землей превыше бурь течет И след на тучах оставляет — Отрадную дугу, в урок земных детей.. .

Так! так!— Он миром управляет, И царь, и-судия! — строитель дивный сей, Единый действует и может!

Величие царей, все мира красоты Восхощет — вознесет; восхощет — уничтожит, Его раба, Фортуна, ты!. .

К ДЕЛИЮ (К. П, О. 8)

О Делий! ты умрешь!.. Умей и веселиться В минуты радости своей И, жизни на пути влачась, не оступиться, О бедный труженик, умей!

Текут ли дни твои забот и бед стезями, Или, счастливец, ты живешь В чертогах роскоши, с любовию, играми, О Делий, Делий! ты умрешь!. .

Где сосна гордая и тополь серебристый Сплели, как давние друзья, Гостеприимну сень в тени ветвей волнистой, Где быстропенная струя Пробраться силится искривленной стезею — Туда неси вино, собрат, И розы, утренней омытые росою* И благовонный аромат .

Туда неси восторг, туда сбирай веселья, Доколь мы в силах и летах, Доколь прядется нить предвестниц новоселья, Угрюмых сестр в руках!

Не вечно в закупных нам дачах забавляться:

И дом, и благодатна весь, Вкруг коей любит Тибр зеленый извиваться,— Всё, всё покинешь здесь .

Смотри, как жадные, но скрытны мещет взгляды Наследник твой, сей хитрый льстец,

На возвышенные домов твоих громады:

Не ты ему — твой мил конец!

Всё должен ты отдать, востребован судьбиной!

Будь сын царей, как Крез, богат,

Будь нищий, без куска, бездомный — всё едино:

Возьмет неумолимый а д !. .

Туда всё нудит нас, туда стезей прямою Влечемся мы, стада овнов!

Всемощная сидит над урной роковою, И взор вперен в поток часов!

И смерть коварная, сей гладный соглядатай,

Стоит незримо на пирах:

Сегодни ль, завтра ли, тебе иль мне, — вожатай, И ждет нас лодка при брегах!. .

–  –  –

Счастливей будешь, не вверяясь дальним Моря пучинам, посреди же бури, Страж себе строгий, не тесняся робко К хитрому брегу .

[ео зл я к о в Кто золотую Средственность возлюбит, Бедности чуждый, не потерпит смрада В хижине скудной, не живет в завидных, Скромный, чертогах .

Чаще ветр ярый низвергает долу Дубы огромны; жесточайшей карой Рухнут бойницы; пламень молний вьется К высям нагорным .

В горе надежду, боязливость в счастье Носит, в пременах искушенно света, Сердце благое. Насылает зимы Юпитер; — он же Гонит их в север. Огорченье — ныне;

Завтра— отрада! Молчаливу Музу Арфа разбудит; — Феб всегда ль в погибель Лук напрягает ?. .

Нужда ли давит — ты, бесстрашный духом, Ратник, мужайся; изучись разумно Стягивать в ветер, слишком благосклонный, Дмящийся парус!. .

–  –  –

1 Смерть .

2 Река; Гораций родился на ее брегах. Фригиец — известный Парис. Прочие герои все взяты из «Илиады» Гомера .

Пускай, великий, высшее место всех Гомер заемлет; скрылись ли Пиндара, Алцея, Симонида грозны И Стезихора благие музы?

И сладкомилых Анакреона грез Не крадет время. — Дышит любовь еще, Живет и дышит влиянный огнь В лиру эольския девы вечно!. .

Одна ль Елена лепокудрявых влас Познала прелесть? — Златопылающей Одеждой и славой фригийца, Спутников блеском одна ль пленялась? — Не первый Тевцер стрелы сидонские Из лука сеял. — Сколько раз Илия Терзалась во бранях? — Одни ли Идоменей и Сфенел строптивый Держали битвы, — говор небесных дев?

Один ли Дейфоб, Гектор божественный Прияли священные раны Чадам, супругам любезным в жертву? — Так! — прежде Трои многие храбрые Сияли в мире; всех неоплаканных Ад отнял; в бездневной исчезли Нощи; певца их лишило небо!. .

Сокрылась доблесть, праздность нашла свой гроб;

Где ж им отлика?.. Нет, неумолчный, Тебя воспрославлю я в песнях!

Нет, не стерплю, чтоб труды благие Без казни, Лоллий, злому забвению Остались пищей.— Есть в тебе сильный дух, Провидец испытный, и в бурно И в безнаветное время равный; —Алчбы коварной бич, недоступный враг Царице злата всепривлекающей, Ты консул не года — лет многих, Благотворитель, законам верный, Судяй честное выше, чем пользы все, С челом открытым подкуп злокозненный Отвергнул и стал пред врагами Правды в доспехах, победоносец!. .

–  –  –

1 Тибулл, отправившись с римским полководцем Мессалой в Азию, занемог на дороге и должен был больной остановиться на острове Кооцире. В сей элегии описывает свое горестное положение, отъезд из Рима и пр .

2 Сии отроки сидели обыкновенно на распутиях и предлагали гадающим вынуть жребий .

3 Иудейская суббота, которой также верили в Риме .

–  –  –

Б лаго го вен ье к б о г а м !— М ы плоды и поля освящ аем, К а к повелел н ам от предков обы чай наследный .

В а к х, преклонней, д а гр о зд ы зл а ты е с рогов твоих блещ ут!

З о л о т о м кл асо в чело увенчай ты, Ц ер ер а!

В п р азд н и к великий покойся, З е м л я ! Т ы покойся, оратай !

П л у гу п од ъято м у, тр уд услади ся тяж елы й I

У з ы яр м а р а зр е ш и т е при ясл ях, наполненных ж и том :

Т а м д а п и тается вол с увенчанной гл авою !

В сяк о е дело — д ар богу! Т ы, м атер ь сем ейства, вы, дщ ери!

Д а не косн утся к работе прядущ и е руки !

В ы у д али теся, вы алтарей не скверните свящ енны х, К оим п р о ш ед ш ая нощ ь ниспослала утехи!

Ч и стое вы ш ним угодно, — вы в чистой яви тесь одеж де, Ч и стой рукою и з к л ад е зя черплите вл агу !

З р и т е, как ш еству ет агнец свящ енны й пред ж ертвенны й камень, М асли ной все осененные, вслед мы толпим ся!

Б оги родны е, поля о с вя щ ая, святи м зем л ед ел ов:

В сякое зл о е ж ените от наш ей границы !

Д а не обм анут посевы надеж дою л ьсти во ю ж а т вы !

Робкие овц ы волков да не в стр етя т свирепы х!

Д об р ы й ор атай, л ю б у яся полной и п лавою нивой, Д у б ы снесет на поля, и костры во сп ал я тся !

Д ети и слуги толп ою, во зн ам енье радостей дом а, С к ач у т вк р у г ср уб а и кущ и сп л етаю т и з ветвей ! —

Т а к о да буд ет! П риникните взо р о м ко внутренним ж ер твы :

С ер д ц е и печень нам б л агость богов п р ед вещ аю т!

Д р евн ю ю бочку ф алернского, консулов стар ы х под зн ак ом, Д ви гн и те! С б ей те на хийском см олистую пробку!

К р асе н пир добры м вином! Н а пиру, освящ енном богами, С ты д н о ль в хм елю волочить непослуш ные ноги!. .

«Здравствуй, М ессала!» — Т ак в'сяк, со стаканом в десниЦ, воскликни!

Пусть он, отсутственный, в каждом гремит у нас слове!

Ты, аквитанским триумфом возвышенный в сонме героев, Ты, победитель, величие предков брадатых, Сниди, незримый, вдохни в меня силу для песней крылатых Благодаренья небесным хранителям жатвы!

Поле, богов полевых воспеваю! Богам восхотевшим, Дуба плодами питаться отвыкла жизнь смертных!

Прежде они научили, скрепив переклады на ветках, Листьями древ покрывать необстроенный домик!

Думают также, они усмирили волов на служенье И под телегу селян прикрепили колеса!

Дикая пища отвергнута: плод благосочный алеет;

Сад изобильный пьет чистые воды в потоках;

Грозд златовидный под резвой стопою дал сок благодатный:

Радостно-пьяное слилось со влагою трезвой!. .

Нивы даруют нам жатву, когда, воспаленные летом, Желтые Матери общей власы опадают;

Рея по злачному лугу, пчела собирает дань улью, Чтобы ячейки исполнить от сотов медовых .

Прежде других земледел, обеспеченный верностью плуга, Мерной стопою воспел безыскусственны песни;

Прежде других сочетал он свой голос с свирелию звонкой,— И вознеслися торжественны гимны на небо!

Перв»ый оратай, намазанный яркою краской, о Бахус, С новым искусством водил твои шумные хоры!

Вымысл чудесный приял от богатого стада наградой Козлище: кротких овец бородатого вОждя!

С луга весеннего отрок, цветы собирая, составил Вязи, и ветхого Лара чело увенчал он;

С паствы веселой, услужливый радостям девы младыя, Нежную вблну приносит играющий агнец!

Вот и работы жен милых: и прялка, и пряжа, и гребень;

Между перстов вретено, навиваяся, пляшет со свистом!

Дома хозяйка, при кроснах Минервы сидя, воспевает Песни; челн реет, бьет бёрдыш и кроены трясутся .

Думают, самый Амур возродился средь стад нежнорунных, Между овец, и волов, и коней буйнорьяных .

Там, неискусный, он прежде испытывал лук тетивою;

К нашему горю, как ныне рука его верно М е т и т !— Уже не животные токмо, — прелестные девы Метою стал и !— Мужей он гордыню смиряет!

Сыплет роскошно на юношей блага, и старцев он нудит, Прелести гордой при праге, в мольбах унижаться!

Им предводимая тайно, чрез спящего стража препрыгнув, Дева во мраке одна поспешает к любимцу;

Тихо стопы подвигая, трепещуща, страхом волнуясь,— Руки вперед — испытует таинственный путь свой .

Бедные, бедные, коих Амур ненавидит! Стократно Счастлив, кому он приветною веет любовью!

Сниди, священный, на пиршества, праздники, сниди! — Но стрелы, Далее стрелы оставь, и далее светоч!. .

Славьте вы бога, молите его благосклонность ко стаду;

Голосом громким ко стаду, к самим себе, тихо!. .

Нужды нет, громче к себе призывайте: фригийские трубы Шум молодых шалунов все слова заглушают .

Пойте, играйте; се Нощь — в колесницу коням запряженным — Катится; матери следом звезд хоры несутся;

Тихо, безмолвно чуть движется Сон на крылах бледно­ темных;

В призраках дивных толпятся за ним Сновиденья .

il t о ii p ц и й К ЦИНТИИ

–  –  –

1 По баснословию, он получил позволение от Плутона возвра­ титься на этот свет и пробыть три часа у супруги своей Лаодамии .

12 л. М ер зл яко в Ах! если 6 ты всегда, подобно мне, пылала, Тогда бы смерть нигде меня не устрашала, Тогда б не умирал, я жил в тебе тобой!

Но, может быть, увы! любовник молодой, Тебя от моего навек отринув праха, У тени моея последний дар — без страха — Отнимет: осушйт твои потоки слез, И жертвой будешь ты ласканий иль угроз!. .

Ужасно!.. Ускорим златое наслажденье!. .

Живи сто лет, сто дней, — в любви одно мгновенье

РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

ИСТИННЫЙ ГЕРОЙ

Пе рвый г ол ос Приятно во брани ужасной с врагами За отчество кровь проливать, Приятно герою в огне, меж волнами За веру, за правду страдать .

Он с мужеством в сердце, с булатом в руках На быстры« усердья! летает крылах .

Гремят над ним громы, — он гром презирает И лаврьг зелены везде собирает .

Вт о ро й г о л о с Ах, страшно во брани, страшно, герои, Там смерть и героев разит;

Лишь лютостью зверской славятся бои;

Илй за убивства вам слава манит?

Там в воздухе мрачном ядра свистят, Булатные сабли и копья блестят;

В громаде оружий герой погребенный Истлеет, и светом и другом забвенный .

Первый голос Бессмертных героев подвиги громки;

Их слава трубой возгласит, Чудйться им будут поздны потомки, И время их образ почтит .

Герои, упавши средь битв на полях, В чувствительных вечно пребудут сердцах;

Созреют над гробом их лавры зелены, Слезами друзей орошенны .

Вт о ро й г о л о с Злодейство обыкло и делом, и словом Святому всему подражать;

И мужества, чести блестящим покровом Себя возносить, украшать .

Герои по трупам убитых людей, Скользя во крови, ко'славе своей При воплях несчастных сограждан стремятся, Личиной геройства хотят украшаться .

Пе рв ый г ол ос Не лаврьг, омытые кровию смертных, Нам имя героев дают;

Виновников зол неиссчетных По смерти потомки клянут;

Герой, кто, отечества славу любя, В опасности бодро ввергает себя;

Средь брани кровавой брань презирает И слезы несчастных сирот отирает .

Оба в ме с т е Герой, кто на брани лишь правду священну Во сердце геройском хранит, Кто злато, корысти и пышность презренну Предметом геройства не чтит, Кто наглостью, злобой рожденных врагов Приводит в храм мира без ран и оков .

Отечеству, вере и в недрах покоя Служить беспрерывно — вот слава героя!

НОЧЬ

Уже хаоса дщерь ужасна На тяжких крылиях, во свет Как буря ниспустившись мрачна, Простерла в облаках полет .

Ее одежда — тучи черны, Усеянные тьмою звезд, Что сыплют искры света бледны В пространства бесконечны мест .

т Летит! — и воздух страшно воет, Гнетомый тяжестью под ней, Размахом крыл вселенну кроет, Мрак сыплет из своих очей;

От персей рбсу проливает, На тучи новых горы туч Кладет — и небо помрачает .

День кроет в Понте бледный луч .

И се, как мрачна тень, спустившись, Подвигла маковым жезлом, И вся природа, к ней склонившись На лоно, спит священным сном .

Любезна тишина в долинах Воздвигла трон свой на цветах;

Не слышен ветров вой в пустынях, Ни рев зверей в густых лесах .

Всё спит, и в мраморе, в кристаллах Коварство злобно мира спит На окровавленных кинжалах И сна в мечтах весь свет разит .

И пышность дремлет там презренна На персях роскоши, сует;

И праздность, леность расслабленна Болезни купно с сном пиет .

И зависть ищет там покоя, Но, ах! покой ее бежит, В норах себя, в пещерах кроя, Нигде сладчайша сна не зрит .

Обвившись вкруг нее трекратно И жало в бледну грудь вонзив, Змей точит черну кровь всечасно, Сей свет ей в ад преобратив .

И ты, о скупость! тамо дремлешь, Близ идола во мгле сидя, Малейший шум со страхом внемлешь, Боишься света — и себя .

Ты, ты одна против природы Клянешь и сон, и самый день, И сладостям драгой свободы Предпочитаешь гнусньгй плен .

Покайтесь все, или страдайте В начало предгрядущих мук;

Из собственных здесь яд примайте, А там суда из грозных рук .

И благо всех утех презренных Коварным, пышным, гордым, злым Не есть ли бездна мук несчетных?

И самый свет не гроб ли им?

Градов утехи, чести, слава Презренных роскоши детей, Для сердца доброго отрава, Не льстите вы душе моей!

Прошло, прошло уже то время, Как ваши узы я лобзал, Носил охотно ваше бремя;

Теперь уже не ваш я стал .

И что ж вы в свете сем превратном?

Не те ль прелестные огни, Что странник в беспокойстве страшном Зрит на могилах в мрачны дни?

За ними следует несчастный, Свой дух надеждой веселит И вдруг себя в пустыне мрачной, В жилище хладной смерти зрит .

Почто ж толико слепы смертны, Что вас не могут познавать?

Когда ж познают, сколь вьи вредны, Почто не могут вас бежать?

Там света гордый победитель, Который царства раздавал, Градов и крепостей строитель В позорном плене вашем пал .

Герой, венцом венчанный славы, Что Рим вознес на высоты, Отколь царям давал ус+авы, Погиб средь звуков славы ты!

Несясь на гордой колеснице, Ведя в триумфе королей, Ты скиптр желал иметь в деснице, Желал — й меч в груди твоей .

О юность лет моих дражайша!

Тебя возможно ль мне забыть?

Но ты была мечта сладчайша, Что вместе с сном от нас летит .

Лишь я для света пробудился, Блеснул мне славы метеор, Блеснул — и, слабый, я прельстился, Прошел моря, стремнины гор .

Колико бедствий я ужасных Терпеть в сей жизни должен был?

Из рук свирепой смерти хладных Я лавры рвал, себя губил .

Идущий вслед за гордой славой, Коварства сети попирал;

Сын зависти, свой взор лукавый Потупив, часто воздыхал .

Теперь слагаю узы света, Теперь, в мои преклонны дни, В сем мире не найду предмета Любезней, кроме тишины .

А ты, тиранка легковерных, Что за труды, за жизнь, за кровь Нам похвалы сулишь бессмертны, Мне что явишь в прельщенье вновь?

Все блага света— тень пустая .

Противу малых благ моих .

Здесь хижина моя простая Приятней пирамид твоих .

А там, в дали, мне неизвестной, Я зрю туман, как некий столп Иль занавес распространенный, А в нем — удел мой, тесный гроб .

Несчастья света мне не страшны:

Они к спокойству смертным путь;

Научимся из бед ужасных Вливать себе отраду в грудь .

Жизнь нашу эта ночь являет, Сокрыты пропасти от глаз;

Пусть добродетель провождает Всегда во мгле идущих нас!

А вы, сыны небесна рая, Любимцы истины святой, Вы, коих зависть в свете злая Под гордою гнетет пятой, Мужайтесь, в правду облеченны!

По грозной, страшной ночи, в свет Сын утра придет вожделенный И вас к утехам призовет.. .

П 96

РАТНОЕ ПОЛЕ

О Марс, враг мира разъяренный, Бесчисленных виновник бед, О ты, что в ярости надменной Ударами колеблешь свет!

Во время мирных дней прекрасных, Когда твой гром замолк в полях, Яви мне браней вид ужасных И смерть, разящую в боях!

Представь мне ратно поле страшно, Где огнь твой лютый свирепел.. .

Явилось зрелище ужасно, Покоя, жизни злой предел!

Свирепы ветры там ревели В ущелинах кремнистых гор, Вдали сквозь мрак огни горели, И призраки страшили взор .

Rcc поле пепел покрывает, Без листьев лес вдали стоит, Повсюду взоры поражает Громад обрушившихся вид .

Стадами враны с криком страшным Мозги терзают в черепах, И с воем ветров преужасным Стон слышен съединен в лесах .

Луна сквозь тучи смотрит черны На поле ужаса и бед;

Узрев убийства неиссчетньг, Бледнеет, кроет в мраке свет .

Там кровь меж трупами волниста Течет, как шумная река, От ней леса, гора кремниста Краснеются издалека .

Там страшны вой раздаются Голодных по зарям волков, Стада близ мест сих не пасутся, Не слышны песни пастухов .

Там всё презренно, в запустенье, Всё кажет смерти, страха храм, И ты, душ слабых ослепленье, Ты, злато, в прахе тлеешь там!

А здесь громады вознесенны Мечей, отломки копьев, стрел, Во рвах глубоких погребенны, Остатки видны медных жерл .

Из-под металлов, в пыль истертых, Еще огонь бледнеющ зрим, И из развалин, камнем спертых, Еще взвивался черный дым .

Как бурным ветром низложенны, Грядами дерева лежат, Так вдруг перуном пораженных Героев виден тамо ряд .

Иной, пронзенный, в прахе стонет, Другой, сражен, там в ров летит, Иной в огне свирепом тонет И мщением еще грозит .

Внезапной молнией сраженный, Здесь труп трепещущий в пыли, Там руки, череп раздробленный, Рассеянные по земли.. .

Могила дерзости и буйства, Тиранства, злобы, слепоты!

Почто в свирепых страха чувства, Почто вселить не можешь тьг?

Иной, занесши меч средь бою,

Не мог удара довершить:

С оледеневшею рукою Ужасный меч в крови лежит .

Тот, свержен со стены кремнистой, На части камнями раздран;

Над ним виется пар волнистый, Из теплых исходящий ран .

А там во трупах погребенный Еще являет жизни свет, Кровавый меч, во грудь вонзенный, Выходит у него в хребет .

В болезни руки он ломает, Железо ярое грызет, Жизнь, мук лишь чувство, проклинает И люту смерть к себе зовет .

Тот стрелы, пули смертоносны Руками с телом вырывал, Терпя мучения несносны,

Зубами скрежетал, взывал:

«Почто, о смерть, разить коснеешь!

О странник! коль в душе твоей Ты любишь ближних и жалеешь, Жизнь прекрати мою скорей» .

Иной, скользя в крови, влачился, Меж трупов брата он искал, В груди вонзенный меч дымился, Но сердце злейший меч терзал, Любезный брат его сраженный —

Всей горести его виной:

Он хочет, в жизни сопряженный, В могиле с ним лежать одной!

Нашел, близ брата стал и снова Кровавый меч в себя вонзил;

Упав близ трупа дорогого, Спокойно вежди он смежил .

Как будто брата познавая, Стон издал хладный труп тогда!

Едина кровь, их омывая, Един растит им лавр всегда .

Супруга нежная, злосчастна, В мгле бродит с факелом одна, Как призрак или тень ужасна, Томна, отчаянна, бледна, Повсюду взоры обращает;

Ни мрак, ни ветр не страшен ей, С спокойством смертным пробегает По грудам тлеющих костей .

Близ трупа вдруг окровавленна Остановляется, дрожит, И се, как громом пораженна, На хладный труп она летит .

«Ты здесь, ты здесь? — она вещает.— Ты мертв? возлюбленный супруг!» — Ужасна горесть прерывает Ее слова и чувства вдруг .

Супруг на глас супруги нежной Померкшие глаза открыл И, обратив к своей любезной, Опять навеки затворил .

В лед перси, длани превратились, И на трепещущих устах Его слова остановились .

Он кончил жизнь драгой в очах .

«Ты умер! мне, и мне, несчастной, С тобою равная судьба!» — Рекла, — й, меч из ран ужасный Извлекши, вдруг разит себя .

На труп супруга упадает, В смешённой плавает крови .

Тут время памятник являет Геройства, верности, любви .

А тамо матерь изумленна По грудам мертвых тел бежит;

В руке глава окровавленна, В другой кровавый меч блестит .

«Ах! если б я могла, — вещала,— Злодею мой урон отмстить, То сим мечом бы доказала, Как может мать детей любить!»

Толиких зол война виною!

Но кто нисходит там с небес, На место смотрит страшна бою И проливает токи слез, В руке несет венцы златые, Бессмертья книгу растворив, В ней пишет имена святые, Прославленны средь страшных битв .

Се тьг, любовь, любовь священна К отечеству, к его сынам, Усердьем, верою возжженна, От горних мест нисходишь к нам!

Сошла! — и мраки осветились Блистанием лучей твоих;

Герои в небе просветились, И возгремела слава их!

П 96

Ш ЧЕГ

Уж день бледнеющий скрывался В багряных западных странах, И мрак струями разливался На голубых небес полях .

Почили бури, ветры рьяны На лоне бездн, в утесах гор;

В морях волнуясь злато-рдяньгх, Являл багровый вечер взор .

С светилом кротким дня прощаясь, На грудь Морфея опираясь, Во исступлении драгом Природа нежная молчала, Под кровом тишины дремала;

И я, простившись с быстрым днем, С заботой алчной, суетами, Иду кровавый пот омыть, Горяще сердце прохладить Покоя сладкого струями .

Иду под тихий, низкий кров, В мое жилье уединенно, Где дружба, простота, любовь Готовят счастье мне священно .

Не роскошь, низких душ кумир, Не сонм утех, забав презренный, Не сладкогласны тоны лир Мои днесь члены отягченны

К покою будут призывать:

Улыбка дружества усердна, Спокойна совесть, чиста, верна, Мой рай, моих веселий мать .

Весна прекрасною рукою Дерновый одр украсит мой, Труд дневный позовет к покою .

Души моей тиран презлой, О скука, фурия надменна!

Ты в час сей будешь умерщвленна, Иссякнет яд твой для меня!

Но, ах! когда вещаю я!

Почто горячие ручьями Стремятся слезы из очей И сердце томное с словами Трепещет во груди моей?

Сие ли признак счастья, свойство?

Таков, таков ли мой покой?

Терплю в день муки, беспокойство, В ночь плакать я иду домой, В поту, в трудах, в заботах страшных Мне днем скучает солнца свет;

А ночью сон в мечтах ужасных Мой скорбный дух терзает, рвет;

Что ложе кроткое, смиренно Мое, слезами омоченно, Сие ль завидный жребий мой?

И что ж тоски моей причина?

Ах, мысль о родине драгой, Несчастий горестных пучина, Протекшие златые дни, Друзей возлюбленных лишенье — Вот лютое мое мученье!

Вот скорби лишь мои одни!

Шлем юности с меня срывая, Железны узы налагая,

Мне время грозно говорит:

«Ты в свет вступил! терпи несчастья И бодрствуй в бурные ненастья, Лей слезы, рвись, так рок велит .

Склони хребет забот под бремя, Ищи ты редко счастья семя И на своей земле взращай, Себя и бурный свет познай!»

Какой урок, судьба, премена Для нежных молодых сердец, Для коих юность драгоценна Была щит, мир, краса, венец!

Для коих радость усмехалась, Природа нежна улыбалась, Для! коих жизнь — приятный сон, Которы в сладком упоенье, В блаженном, ангельском забвенье Не знали к счастию препон;

Не знали, что и их мечтанье Когда-нибудь пройдет, как дым, И что их милое стяжанье, Беспечность, улетит за ним?

Но, ах! Сатурн свирепый, страшный Разит! — и под его косой Трещит столетний дуб, ужасный, И розы вянет жизнь драгой, И яры бездны исчезают, И малы реки иссякают;

Разит, ломает, рвет — и младость, И наша младость так, как цвет, Поблекнет, вянет, пропадет;

Исчезнет мир, спокойство, радость .

Угрюма осень жизни злой, Шумяща влажными крылами, Лазурный горизонт над нами Покроет скучной, томной мглой .

Ревущи тучи бед ужасных Примчит к нам время на крылах, Примчатся к нам заботы алчны, Чтобы терзать в своих когтях .

Тогда-то случай дерзновенный Сорвет завесу с наших глаз, И в новый свет, нам неизвестный, Введет противу воли нас;

Введет! — и роза, цвет прекрасный, Расти уж будет на песках, И смертный, слабостью злосчастный Свой строит храм — на суетах!

И я спокойством наслаждался, И для меня весна цвела, Невинной радостью питался, Природа мой покров была .

Красой своей меня пленяя И тьмою уст ко мне вещая, Была учитель первый мой;

Трясуща небеса громами И море покрывая мглой,

Вещала будто бы словами:

«Смотри, вот сила, власть моя!»

Иль пламенны дожди лия, Иль бурных вод расторгнув цепи, Иль ветров льдистые заклепы, Или в грудях кремнисты« гор, В кипящих адом безднах мрачных, Между стихий свирепых, страшных Всесильным перстом движа спор, И, вдруг раздрав гранитны скалы Иль взбросив горы к облакам, Горящие рекой кристаллы Из жерл проливши по лугам, С ужасным треском, шумом, громом Свершала казни над Содомом, Трясла от страха тьму веков — Вот месть против моих врагов!

С ударом долу повергался Й прах слезами растворял, С ударом чтить добро я клялся И мстящу руку лобызал .

Мой глас по рощам раздавался, Природы в недрах отозвался, И мой закон запечатлен .

Святая кротка добродетель, Спокойства нашего содетель!

Тобой одной я был пленен:

Сколь мог — хранить устав твой тщился, Где падал — слабость признавал, Другого осудить страшился, Простя себя — другим прощал .

Мне жизнь была — цепь услаждений, А тьг, возлюбленна страна, Небесных образцом селений, Была ты раем для меня!

Но, ах! всегда ль луга пестрятся Цветами нежныя весны?

Всегда ли дерева гордятся, В зеленый цвет облечены?

Не часто ль час иль миг единый Труд рушит множества веков?

И ежели Сатурн несытый В плачевный, мрачный вид гробов Преобращает горды стены И царства, славой вознесенны, — То храмик счастья моего, На бурном море утвержденный, Из ломка льда сооруженный, Возмог ли снесть удар его?

Воззрел!— строенье затрещало, Подвиглось, развалилось, пало, Всё случай злой с землей сровнял, И я — как будто счастлив вечно На свете здешнем не бывал;

Иль будто в сне я скоротечном Мечтал о днях драгих, златых, Проснулся и — уж нету их .

Луч юности драгой, прекрасной Исчез тогда передо мной, В пучине некоей я мрачной Бродил чуть с блещущей свечой;

Там страсти лютые, несметны' Змиев под видом разноцветных Шипели, ползая в цветах;

В лазурных блещущих огнях Мне мира суеты блистали, Влекли к себе, меня пленяли, И, ах! угодно так судьбам, Я плену их поработился, Не внял родительским слезам, Друзей оставил — удалился, Летел за льстивою мечтой, Летел и не владел собой .

Увы! кто мог сопротивляться Движеньям сердца своего?

Кто с сердцем мог своим сражаться?

Я мучусь, рвусь и — чту его!

Оно влекло меня всей силой Досель из родины драгой;

Теперь и в сей стране постылой Уж мучит, рвет мой дух тоской .

Уже трекратно здесь цветами Пестрились горы и луга, Трекратно дерева плодами И муравой цвели брега .

Но в общей радости согласной

Не мог участвовать мой дух:

Древа, цветы и воды ясны — Всё мрачно зрелось мне вокруг .

Печаль, что сердце мне снедала, Казалось, весь пространный свет Собой наполнив, помрачала .

Вот грусти моея предмет!

Священна тишина, спустися!

Простри свой жезл в поля, в луга!

Пусть сном вселенна осенится, Престанут волны бить в брега!

Умолкнут бури разъяренны, В утесах гор запечатленны .

Пусть всё под сенью рук твоих Заснет на лоне безмятежном, Пусть всё, кроме лишь мук моих!

На столп опершись безнадежный, Что силен потрясти зефир, Могу ль иметь я в сердце радость, В унылой жизни — прежню сладость, В душе смущенной — тихий мир ?

И сон, несчастных утешитель, Отрада всех, благотворитель, И сладкий сон от глаз бежит, Светящих теплыми слезами, И между гордыми стенами Любимцев счастия блажит .

Я не хочу их пышной доле

Отсель завидовать отнюдь:

Судеб покорен сильной воле, Сношу их дар — их грозный суд, Они беды ко мне послали И вместе утешеньем дали Мне слезы, силы рассуждать .

О вечер сладостный, прелестный!

Под сению твоей любезной, Оставив шумный, скучный град, Когда на лоно сна склонится Воззванный царь светил тобой, Мой дух смущенный устремится В пределы родины драгой .

Тут вспомню о друзьях я милых, Об матери, отце моем И в мыслях мрачных и унылых Вздохну — и горьких слез ручьем Я чувства сердца обнаружу .

Ты во цветы вливаешь душу,

Во перлах слез, в росе живой:

Я током слез моих омою Растерзанную грудь тоскою, И оживлю в ней — мир драгой .

РОСС

Се, мощный росс, одеян славой, В броню стальную и шелом, Опершись на Кавказ стоглавый, Стоит, в руках имея гром .

Дремучий лес и холм кремнистый Под тяжкою пятой трещал, И океан свирепый, льдистый Другую ногу лобызал .

Стоит — и светлый взор вперяет России в недра дорогой, Где мир и счастье процветает, Его ограждены рукой .

Он внемлет радостные клики Усердных отчества детей;

Он видит восхищенны лики, Поющи радость мирных дней .

Геройска, тверда грудь мягчится, Слеза из глаз его катится,

В восторге он перун трясет:

«Кто мир нарушить их дерзнет?

Я грудь кремнистую поставлю, Подвигнусь — и весь свет заставлю Пред взором трепетать моим!»

Изрек — эгид свой преклоняет, Им всю Россию осеняет, Как будто облаком златым .

ГЕНИЙ ДРУЖЕСТВА

О гений дружества священный!

О услажденье наших дней!

Друг мира, гений вожделенный, Услыши глас души моей!

Ты к смертным, зол во облегченье, Снисшел с превыспренних небес;

Влил в души к тишине стремленье И дружество меж них вознес .

Твой храм стоял с начала мира На вечных крепостью столбах;

Как в чистом кристалле эфира, Ты пастухом сиял в сердцах .

Вкруг света скиптр сей обращая, Стихий ты споры прекращал;

На миртах нежных возлегая, Ты агнца с тигром примирял .

Тобой блаженство возрастало В златой, счастливый оный век .

Но, ах! всегда ль оно сияло?

Всегда ль был счастлив человек?

Сошла свирепая Беллона, Брань в мире страшна началась;

И твоего на месте трона Кровь смертных злобных пролилась .

Раздор, соперник твой ужасный, Кроваво знамя вдруг развил, Потряс — возжег огнь брани страшный, Бедами злобу воружил .

Восстал свирепый брат на брата, Цепь дружества, родства всяк рвет .

За что ж? пленились блеском злата, Порокам устремились вслед .

Кто злобы пламенник ужасный, Кто может в свете угасить?

Довольство, правду, мир прекрасный Кто может в мире водворить?

Тебе, тебе, о гений мирный!

Победа лавры отдает .

Тьг сшел — и глас твой кроткий, лирный Рассеял мрак, дал видеть свет .

И может ли в печальной дебри, Тебя презрев, жить человек?

Как туч громады в атмосфере, Беды мрачат его весь век .

Но ты печали услаждаешь, И в самом бед и зол жерле Его покоишь, утешаешь В час смерти и в темничной мгле .

Тобою друг, нам подаренный, Советами от бед хранит;

И, сердцем с нами сопряженный, На саму смерть за нас летит .

И скорбь, и радости до гроба Друзья делят между собой;

Один в бедах — страдают оба .

Один блажен — блажен другой .

Да будет дружество священно!

И, добродетели лучом Небесным, чистым озаренно, Да будет славно в мире сем!

А ты живи всегда меж нами, Любезный гений, дружбы бог!

Златыми облистав лучами, Вводц ты смертных в свой чертог .

МОЕ УТЕШЕНИЕ

Среди трудов, забот всечасных, Чем рок меня обременил, Возможно ль, чтоб, места прекрасны, Я вас когда-нибудь забыл?

Места возлюбленны, священны!

Вы слышали мой первый глас, Век счастья, радости блаженный, Век юности протек у вас .

Почто, прешедши горы снежны, Почто и ныне не могу Упасть родных в объятья нежны И скорбь забыть друзей в кругу?

Конечно, милых взор возможет Мне утешенье принести, А здесь меня скорбь люта гложет, И нет, кто б мог меня спасти .

Нет, нет,— я терзаться должен,

-и А там — окончить век мой злой;

Но где предел сей мне положен?

О мысль! не мучь мой дух собой!

Быть может, и сие мгновенье Меня со светом разлучит;

Последний вздох и помышленье Во гроб со мною заключит .

Быть может, ночь сия началом Спокойной, вечной ночи мне, И острым люта смерть кинжалом Меня сразит в сладчайшем сне .

Быть может, что я день прелестный Не встречу завтрашний еще;

Чрез час мой будет друг любезный Уже искать меня вотще .

Вотще, — и гроб мой не омоет Никто, никто слезой своей, Земля чужая кости скроет Далеко от родных костей .

А вы, родители любезны, Вы сына будете мечтать В живых, — когда уж члены тленны В сырой земле начнут сгнивать .

Когда ж свирепый случай, страшный, Вам весть печальну принесет, Увы! и сын, и сын несчастный Вам тяжку рану нанесет .

Сын, ложным блеском ослепленный, Что слезы ваши, скорбь презрел, Презрел объятья ваши нежны И призраку вослед пошел .

Пошел, мечтой прельстясь, пустился Еще от самых юных лет;

Почто ж? — чтоб с светом подружился И испытал тьму новых бед .

Где, где вьг, замыслы надменны, Надежды якорь, счастья луч?

Исчезли, как при солнце темны Вдруг исчезают горы туч!

Исчезнет всё с тобой, несчастный!

И что ж!.. родители! друзья!

Увы! и за труды всечасны Ничем не заплачу им я!

Они в бедах — ты не поможешь, И членов дряхлых, что тебя Носили, — ты понесть не можешь, Покоя старость и любя .

К чему ж вы, тщетный труд, науки, Для коих столько бед терпел?

К тому ль, чтоб большие лишь муки От просвещенья приобрел?

К тому ль, чтоб кротких муз в соборе Я слезы беспрестанно лил?

Чтобы, как бурь крутых в раздоре, В страстях противных век губил?

Излейте бальзам благовонный, Излейте радость, мир, покой В мои ослабши чувства, полны Болезни, скорби едкой, злой .

Вы всё мое богатство в мире;

В вас чту себе своих друзей!

В тебе, возлюбленнейшей лире, Отрада вся душе моей!

СТИХОТВОРЕЦ



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«Поэт одной строки ( Иван Петрович Мятлев) Эссе Обыкновенный, казалось бы, литературоведческий изыск на глазах оказался вдруг неожиданным наследованием. Взяв для своего творения-опуса романа "Вобюлиманс" ( чит. справа-налево "С нами любовь" журнал "Нёман" № 5, 6 за 2009 г. ) лермонтовские строки: "Я не хочу, чтоб свет узнал Мою т...»

«Из серии книг : "Не распустившийся бутон" "Любовь это желание всевозможное отдать человеку, ничего не ожидая взамен" И.ВЕЙТРЕ Иллен Вейтре Роман (Истинную любовь познавшим, посвящается) "ПОДАРЕННОЕ СЧАСТЪЕ ЛЮБВИ." Север Германии. Осень 2002 года. Вот и наступила осень. Прохладный ветер дует с Северного моря, пахнет морскими водоросл...»

«УДК 821.111-31(73) ББК 84(4Вел)-44 П88 Philip Pullman GRIMM TALES FOR YOUNG AND OLD Печатается с разрешения автора при содействии литературных агентств United Agents LLP и The Van Lear Agency LLC Перевод с английского Елены Кононенко Художественное оформление и дизайн макета Андрея Фереза Пулман, Фил...»

«ЮРГИС БАЛТРУШАЙТИС ГОРНАЯ ТРОПА ЗЕМНЫЕ СТУПЕНИ ЛИЛИЯ И СЕРП ЖЕРТВЕННЫЙ ДЫМ ИЗ НЕ ОПУБЛИКОВАННОГО ПРИ ЖИЗНИ Юргис БАЛТРУШАЙТИС Л и л и я и Серп СТИХОТВОРЕНИЯ МОСКВА "ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА" ББК...»

«Электронный журнал "Язык и текст" E-journal “Language and Text” 2019. Том 6. № 1. С. 6–16. 2019, vol. 6, no 1, pp. 6–16. doi: 10.17759/langt.2019060101 doi: 10.17759/langt.2019060101 ISSN (online): 2312-2757 ISSN (online): 2312-2757 Литературное пространство в романе Исмаила Кадаре: Дворец Снов (Один семиотический подход) Брахадж М.,...»

«ОРДЕН ЗНАК ПОЧЕТА №2 ФЕВРАЛЬ 2016 ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ о старце" Светлана Бестужева-Лада. "Легенда "Пусть они давятся. да читают."Николай Лесков: №2 февраль 2016 "Жизнь — это не только рынок"Илья Глазунов: "Мой счастл...»

«Проба пера Студенческая газета кафедры журналистики октябрь, 2018 КНИГАМ БЫТЬ! Начало осени в этом году порадовало главным книжным праздником. С 5 по 9 сентября в павильоне № 75 на ВДНХ проходила 31-я Московская международная книжная выставка-ярмарка, к...»

«Всемирная организация здравоохранения ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ Сто тридцатая сессия EB130/29 Corr.1 Пункт 9.1 предварительной повестки дня 5 января 2012 г. Выборы Генерального директора Всемирной организации здравоохранения: доклад рабочей группы Доклад Генерального директора ИСПРАВЛЕНИЕ Просьба...»

«КАК УВЕЛИЧИТЬ АКТИВНОСТЬ МЕНЕДЖЕРОВ [КЕЙС. ПРОДАЖИ РАСХОДНЫХ МАТЕРИАЛОВ ДЛЯ ПИЩЕВЫХ ПРОИЗВОДСТВ] Как увеличить активность менеджеров? Зачем создавать новый отдел продаж, если есть действующие коммерческие подразделения, работа которых нацеле...»

«"Утверждаю" Президент Федерации художественной гимнастики Санкт-Петербурга А.И.Белоусов "_" 201 г. ПОЛОЖЕНИЕ О СОРЕВНОВАНИЯХ ПО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ГИМНАСТИКЕ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА на 2013 год. I. ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ Соревнования проводятся с целью: подведения итогов работы спортивных организаций по развитию худ...»

«Содержание / Table of Contents |Теория искусства / Art Theory| НарративНый поворот / Narrative turN Теория искусства / Art Theory БИРЮКОВА Марина Валерьевна / Marina BIRIUKOVA Россия, Санкт-Петербург. Санкт-Петербургский государственны...»

«1 место Алексеева Мария, Москва, школа № 1561 2 место Аджибекова Юлия, Санкт-Петербург, школа № 582 Бассит Ясмина, г. Севастополь, СОШ № 3 им. Александра Невского Ковалёва Анастасия, Санкт-Петербург, г. Пушкин, ГБОУ лицей № 410 Косолапова Дарья, г. Выборг, Ленинградская обл., гимназия № 11 Торшина Мария, Санк...»

«КНИГА ЗОАР на пять частей Торы с комментарием Сулам Глава Трума Сифра де-цниута Под редакцией М. Лайтмана, основателя и руководителя Международной академии каббалы УДК 139.122 ББК 87.3(0) СЕРИЯ: "ЗОАР ДЛЯ ВСЕХ" Книга Зоар. Глава Трума, Сифра де-цниута / Под р...»

«Аарон Розенберг Потоки Тьмы (A. Rosenberg Tides of Darkness) Примечание: Данный текст является любительским переводом романа А. Розенберга Потоки Тьмы (A. Rosenberg Tides of Darkness) и предназначен только для ознакомления. Переводчики не несут ответственности за правильность переведённ...»

«УДК 821.111(73)-312.9 ББК 84 (7Сое)-44 Б81 Jay Bonansinga ROBERT KIRKMAN’S THE WALKING DEAD: INVASION Печатается с разрешения издательства St. Martin’s Press, LLC и литературного агентства NOWA Littera SIA Перевод с английского Александры Давыдо...»

«ДОГОВОР-ОФЕРТА на выполнение полиграфических работ г. Москва Публичное акционерное общество "Центральный телеграф", именуемое в дальнейшем "Исполнитель", в лице Генерального директора Нечаева Евгения Александровича,...»

«Протокол № 12-ЮЗТНП/ТПР/2.1-04.2015/И от 24.11.2014 стр. 1 из 5 УТВЕРЖДАЮ Председатель конкурсной комиссии _ С.В. Яковлев " 24 " ноября 2014 года ПРОТОКОЛ № 12-ЮЗТНП/ТПР/2.1-04.2015/И заседания конкурсной комиссии ОАО "АК "Т...»

«Организация Объединенных Наций A/73/320/Add.1 Генеральная Ассамблея Distr.: General 11 September 2018 Russian Original: English Семьдесят третья сессия Пункт 143 предварительной повестки дня * Объединенная инспекционная группа Обзор требований в отношении представления отчетности для доноров в рамках всей системы Организац...»

«НАСЕДКИНЫ. КОЛПАКОВО 1 колено Наседкин Марк Стефанович (1785) Ж. Евдокия Марковна (1783) 2 колено Наседкина Анастасия Марковна (1801) Наседкин Платон Маркович (1803) Наседкина Пелагея Марковна (1803) Наседкина Анна Марковна (1811) Наседкин Иван...»

«Аннотация к рабочей программе по ИЗО 5-7 класс. Программа "Изобразительное искусство и художественный труд", под редакцией Б.М. Неменского. Программа по изобразительному искусству для 5-7 класса создана на основе федерального компонента государственного стандарта основного общего образования и программы общеобразовательных учреждений "Изобразительно...»

«Протокол № ЗП-2014-ГТП-67/Д от 22.04.2014 стр. 1 из 4 УТВЕРЖДАЮ Председатель Конкурсной комиссии С.В. Яковлев "22" апреля 2014 года ПРОТОКОЛ № ЗП-2014-ГТП-67/Д заседания Конкурсной комиссии департамента организации и проведения торгов...»

«ПРОТОКОЛ №284 заседания Совета директоров ПАО "ФСК ЕЭС" Москва Дата проведения заседания: 29 сентября 2015 года Место и время проведения: Николоворобинский пер, д. 9/11 ПАО "ФСК ЕЭС", комната переговоров 10 часов 00 минут (по местному времени) Дата составления протокола: 02 октября 2015 года Присутствовали: Члены Совета директоров: О.М. Бударги...»

«REPUBLICA MOLDOVA Comitetul Executiv Gagauziyann al Gguziei Bakannk Komiteti Republica Moldova ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ Republika Moldova or. Comrat КОМИТЕТ ГАГАУЗИИ kas. Komrat str. Lenin, 196 (ГАГАУЗ ЕРИ) sokak Lenin, 196 Тел.: 2-46-36, факс: 2-20-34 ПРОТОКОЛ № 9 от 19 июня...»

«Чак Паланик и его бойцовский клуб Уилл  Эллиотт Цирк семьи Пайло "АСТ" УДК 821.111-313.2(73) ББК 84(8Авс)-44 Эллиотт У. Цирк семьи Пайло  /  У. Эллиотт —  "АСТ",  2006 — (Чак Паланик и его бойцовский клуб) ISBN 978-5-17-111019-2 Что может быть страшнее кло...»

«Протокол № 11 заседания Ученого совета Федерального государственного бюджетного учреждения науки Федерального исследовательского центра "Единая геофизическая служба Российской академии наук" г. Обнинск 18 декабря 2018 г. Участвовали: Председатель Ученого совета – член-корр. А.А.Маловичко, ученый секретарь – к.ф.-м.н. Н.В. П...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.